Восход заплутавшего солнца

— В Илии вы не найдете богатств, не заслужите почестей… ничем не может отблагодарить он путника, кроме близости к местам, где ходили пророки.

Умар отправлялся на поиски брата и не нуждался в соглядатаях.

Строго говоря, братьями они не были(83). Родичами, но не братьями. Как поступить, когда все, что осталось от семьи близкого человека — хнычущий младенец, еще не вставший на ноги? Принять, воспитать, дать ему все то, что мог бы дать отец. Не отбирая единственную ценность — память о своем происхождении. Так и росли в семье двое: Умар, сын Хаттаба и Юнус, сын Амира.

И первый сейчас искал встречи со вторым.

Два года… так долго нет от него вестей!

***

Жалкого вида домики, прилепленные один к другому и разрозненные, словно стайка ребят, выбежавшая навстречу, кольцом окружали старые руины.

Ни малейшего намека на оборонительные стены, нет стражников или воинов — им нечего охранять, кроме своей нищеты и груд расколотого камня. Илия со всех сторон был открыт ветрам и неприятелю. Умар рассматривал хижины, раскиданные по холмам.

Вглядывался в людей — радостных, будто не тяготит их бедность.

Живая кора, заращивающая место, откуда была вырвана ветвь. Ветвь столь большая, что рана не заживает и спустя много столетий.

Это и есть стены.

Разбежавшиеся стены разноцветных крыш, веселые яркие жители…

Кого они уберегают? Служат ли стражами, защищающими город от проникновения, или же, напротив, призваны не выпускать наружу заточенных его демонов?

Ожидал его и Юнус. Возле источника и поилен для животных на самой городской закраине.

Свежая вода действовала на лошадей возбуждающе — они ржали, торопливо переступали копытами в ожидании своей очереди, припадали к большим глиняным корытам. Шумно и жадно глотали, словно не могли напиться. Что–то сходное ощущал и Умар — вот он, его источник. Странно было увидеть брата среди первых показавшихся жителей. Ждал Юнус его или скорая встреча лишь воля случая? Брат сильно изменился за эти два года — теперь он не опускал глаз и в словах ощущалось много больше силы. Вместе с этим обрел и некоторую странность — морщился, будто от внезапной боли, вздыхал и часто не сдерживал легкий стон.

— Мне говорили, что я наследие своего отца и должен… всегда что–то должен! Не посрамить, не омрачить его имя. И что я вынес с годами из этих разговоров? То, что во мне не видели самое главное — меня. Как пустой кувшин наполняли они меня своими надеждами, а я ютился на дне под их гнетом.