Восход заплутавшего солнца

Ни вскрика.

Ни всхлипа.

Ни вздоха.

Умар кричал. Он всхлипывал, заталкивая назад огромный душащий его комок сердца, судорожно вздыхал, когда сил кричать не оставалось. Рыдал, не боясь показать свою слабость. Не осталось больше тех, кто увидит ее. Хашим без чувств лежал неподалеку. Муаз же, не совладав с преследуемым его ужасом, бросился грудью на обнаженную сталь. Он не умер сразу и, прерываясь, вышептывал у Аллаха снисхождение к своей слабости.

***

— Я убил лжепророка… — голос Халида казался безжизненным, бесцветным.

Вялым шелестом ветра в кронах деревьев опустевшего оазиса. Ветра, который не радуют приближающиеся путники и не пугает тяжелая поступь песчаной бури. Все, что осталось ему — играть листвой, шелестеть в ветвях. — Ты бы не справился, принявшись спасать, прятать… Я не спас никого. Ни–ко–го… Сколько раз я бросался к ним, удерживая, получая в ответ удары, падая в пыль. Поверженный, чувствовал, как проходят по мне их ноги. Пока они не кончились, а я остался лежать.

Умар молчал. Что он мог сказать Халиду? Он не чувствовал к нему ненависти, ведь его вела вера.

И гордыня. Полученное им наказание не сравнится с любым, задуманным Умаром.

Все его мысли о брате. Улыбающемся, словно снился ему добрый сон.

Юнус, единственный, кто нуждался в захоронении после страшной ночи. Не осталось других тел — все сожрало ненасытное чудовище. Но выжил Муаз. Он возносил молитвы и голос его окреп, а, когда подоспевшие местные вынули меч, ни капли крови не выступило из раны. Огромной — в ней легко скрылись бы все пальцы руки, ужасно–рваной.

Однако он был полон жизни. Не гуль, рожденный из мертвеца — все тот же благочестивый Муаз. С дырой в груди.

Брат улыбался. Безмятежно, умиротворенно. Улыбкой Бога. Неужели Юнус уже повстречался с ним? О чем беседовал меж разделенных морей?

Была ли смерть брата скорой?

Ушел ли он сопровождаемый болью?

Нет, конечно, нет. Ведь Юнус улыбался умирая.

А вокруг, казалось, был уже весь город и Умар поразился собранности и спокойствию местных — кувшины чистой воды для омовения и ароматное камфарное масло, ткани и цветы приносили они и, не задерживаясь, не производя шума и скорбных воплей, отходили.

Он плохо помнил дальнейшее. Как освобождали брата от окровавленных одежд, как переворачивал тело, пока помощники тщательно омывали его. Как оборачивали в мягкие ткани. Потом Умар остался с ним наедине — так бережно отнеслись местные к его потере.

"Все мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся".

Сам. Теперь все только сам.