Восход заплутавшего солнца

Только далекие собачий лай и арабская речь с противоположной от древних развалин стороны. Затих даже легкий ветерок, колыхавший листву.

И ничем уже не поможет тот, кто знает все об этих местах.

Иска, приняв бразды предводителя, преобразилась, стала собранной и серьезной. Привычка подслушивать и запоминать услышанное сыграла в ее невольном возвышении особую роль — оставшаяся часть пути оказалась известна только ей. Разрозненными клочками, лоскутами и кусочками, но сейчас она своей палочкой соединяла их в единое целое.

Хмурясь и смешно морщась, если где–то образовывалась прореха.

Когда же палочка перестала скользить по земле, Иска откинулась назад и застыла.

— Рано, нас заметит Храмовая стража… — сказала она, поймав вопросительный взгляд Нахема. Протянув руку, Иска нащупала и крепко сжала его ладонь.

Так они и сидели. Молча, неподвижно. Нахем не делал попыток ослабить хватку.

Скрылось солнце, опустилась тьма южной ночи. Непроницаемая, густая. Казалось, шагни в нее и в один миг увязнешь.

Теперь идти стало слишком темно. Нахем не пошевелился и когда из–за горизонта выплыл лик Яреха(84). Большой, яркий и улыбчивый. Почему никогда он не любовался им, а сейчас не может оторвать глаз? Видит так отчетливо все его морщинки… Как иронична его сегодняшняя улыбка! Сколько повстречалось ему таких нерешительных и скольких лик одарил ею. Сегодня, вчера, дюжину дней назад. Здесь, на этом самом месте, чуть раньше или же чуть позже они пасовали, сдавались, отказывались от своих намерений и посрамленно, склонив головы возвращались.

«К чему укоряешь нас, зачем торопишь странников последнего пути? Тебе ли не знать, что ночь темнее перед рассветом, а чувства… чувства сильнее перед концом…»

Лик продолжил улыбаться, а Нахема неожиданно охватила ярость.

Какая глупость злиться на ночное светило… ничуть не меньшая, чем высечь море.

Он завозился, а рядом дернулась Иска.

— Пора! — энергично хлопнув себя по бедрам и не говоря больше ни слова, она полезла в пролом.

Тропа, вытоптанная бесчисленными искупителями, прижималась к старой городской стене, огибала осыпи разрушившейся кладки и прораставший из нее кустарник.

Нахем так и не услышал Шепота, но видел, как воздействует он на попутчиков. Крепче всего, как они с Иской и ожидали, досталось Амосу. Лицо налилось болезненной желтизной, смотрящие вдаль глаза подернулись влагой. Он сгорбился, словно какая–то тяжесть опустилась на спину, ломая и распластывая тело.