Восход заплутавшего солнца

Его подхватили близнецы и боком, походя на большую нелепую гусеницу, продолжили продвигаться вперед. Близнецы… невозмутимые, как и прежде, они словно шли на прогулку. Шепот ударил и по ним — Нахем слышал, как жалуется Ноам. Или же это был Ханан? Но и жаленье его было каким–то обыденным. Так докладывает матери мальчишка, переживший за день несколько пиратских нападений или осад крепостей: "Я ободрал коленку, а еще натер ногу!" И ждет, что она одобрит его ребяческий подвиг. Удивительное самообладание.

Шепот донимал и Иску. Она шла первой и Нахем не видел ее лица. Лишь однажды, когда услышал всхлип и сопровождаемое тяжелым вздохом: "К стене, ближе к стене…" В предательском свете лика Яреха оно показалось ему мертвенно–бледным, а глаза влажно блестели. Кто сказал, что кошки не плачут? Иска отвернулась и вновь он видел только ее поникшую спину. Нахем решился. Потянулся сердцем, вкладывая в просьбу все испытываемые им чувства.

И услышал… Нет, конечно, не слова — как могут говорить камни? Шелест, далекое бормотанье…Образы. Хаотические и не связные. Шепот. Он не тяготил, напротив, вызывал необъяснимую печаль. Сострадание.

К одинокому, безмерно древнему… чему? Может ли город быть живым, если он состоит не из крови и плоти, но из камня и дерева? Что, если он одной божественной природы с Храмом? Он жив, хоть поломан и обескровлен. И безумен. Слишком долгим оказалось одиночество.

Нахем почувствовал невысказанный вопрос и также молча ответил.

"Утешитель? Кого же ты хочешь утешить?" — город впервые сложил образы так, что они донесли истинное свое значение.

"Я потерял все, что было мне дорого. Сердце, так сказал бы ты… Гиппика и Фазаэль, и Мирьям… идите, не стану мешать…"

Еще один вздох, теперь уже облегчения. Следом пойманной рыбой, затрепыхался в руках близнецов Амос — его сознание, едва удерживавшееся на краю, возвратилось и он даже сделал попытку самостоятельно встать на ноги.

— Что произошло? Шепот… он… его нет! — Иска привалилась к стене, ее грудь содрогалась от тяжелого дыхания. Будто свалились, наконец, сдавливающие тело обручи. Дышала и не могла надышаться.

Нахем не ответил. Что бы он сказал ей? Произошедшее было для него непостижимым. Кощунственным. Маленькая мышь обратилась к горе и та освободила ей дорогу. Он задыхался, как только что задыхалась Иска.