Восход заплутавшего солнца

— Умерщвляемые мечом счастливее умерщвляемых голодом, — не поднимая глаз ответила Иска, когда он, наконец, задал свой главный вопрос. — Быстрая смерть, что способна избавить от каждодневного развеивания. Это и есть мой тебе ответ. А если она еще принесет пользу общему делу…

Да, я женщина. О, я вполне могла бы прикрыться этим различием, ведь осудили и распяли его вы, мужчины. Но несем общую вину все мы. И чье наказание тяжелее: Антипы, Анны, Каиафы, застигнутых скорой смертью и не вкусивших Гнева в полной мере или безымянной женщины, повстречавшейся ему возле колодца? Выжила она и скиталась до конца дней или это ее дом мы видели… там… — она умолкла, уставившись в огонь.

— О, если бы я была мужчиной… Ты спрашиваешь — зачем я иду? Все просто — лучшего применения себе я не вижу. Мы не живем, существуем… отражения в мутной луже некогда великих предков. Так возгордились своей избранностью, что в этой гордыне потеряли меру. Верша дела в Божьем доме с грацией бегемота и прикрываясь его именем, когда нам было удобно.

Взамен он лишил всего. Даже возможности взывать к нему по имени.

И теперь сказками о новой избранности пытаемся прикрыть свой срам. Сказано — не будет покоя нам никогда, так почему мы посчитали, что сумеем его обхитрить?

Следом разоткровенничался и Амос. Во всем виновна семья — так говорил он. Семья, превыше богатства обычного, земного, кичившаяся именитостью рода. Потомок Давида! Не те, что также называют себя отпрысками великого царя, не имея на это существенных оснований.

Род Амоса мог предоставить немало письменных и вещественных доказательств. Хранилище свитков в дорогих футлярах, пергаментные и деревянные кодексы и хошен(39), расколотый, потерявший барехет, лешем и яхалом, но сохранивший главное свое сокровище — камни жребия: молочно–белый и багрово–красный.

"Потомку Давида не к лицу…" — далее следовали всевозможные продолжения. Не к лицу было всё: детские шалости и игры со сверстниками в камешки, полуночные гулянья с девицами… взрослеть под присмотром древнего, давно истлевшего царя оказалось тяжелой, почти невыполнимой задачей.

Неудивительно, что в конечном счете рассудок его треснул, обратив в слепца, купившегося на обольстительные речи очередного проповедника. Нужно ли упоминать, что и этому его начинанию воспрепятствовала семья?

Амос впервые показал норов. Совершенно уверенный в успешности дела, он говорил о гордости, не предком, но сыном.