Восход заплутавшего солнца

Бодуэн не раз грезил о такой безболезненной смерти во сне. И пусть твердят о величии и почете гибели в бою — смерть на войне всегда отвратительна и грязна. Лишь вызов мастеру погребального дела — сможет ли он вернуть изувеченному, лишенному конечностей телу былые черты? Нет, его отрадой был бы тихий уход в мягких объятиях пепельных крыльев. Медленно возвращалось зрение и он уже видел… маслянистое черное, заполняющее небо. Дернул головой и тотчас снова ощутил мягкое касание чужой руки. Рука успокаивающе гладила его по волосам, а короля постигло разочарование.

— Это нелегко принять. — он, наконец, понял, что лежит навзничь, а голова его покоится на коленях голубоглазого. — Дыши глубже, скоро все пройдет.

И он послушался. Принять, действительно, было непросто. Вчера ты Бодуэн Иерусалимский, Прокаженный король, куча распадающейся плоти с кожей, что выиграет в своей уродливости у любой рептилии. Королевские обязанности? Да, он занимался ими, но скорее просто потому, что его всегда к этому готовили.

Хотел ли он? Бодуэн и сам не знал. Они были частью его жизни. Где–то между многочисленными подушками и садом с апельсиновыми деревьями и резвящимися мозаичными дельфинами. Сада больше не было. Останется ли что–то из прочего, когда он, наконец, очнется? Очнется и станет чем? Кем? Что он такое, пылинка в череде бесконечных перерождений? И тот, что сейчас гладит его по голове…

Был ли Бодуэн религиозен? Наверное, но недостаточно для того, чтобы считаться богобоязненным королем. И с годами, по мере развития болезни, вера его все больше вытеснялась другими животрепещущими заботами.

История с вознесением и вечной жизнью не сочеталась с его историей. Страдать? Разве мало он страдает?

Переход из отеческой веры в откровенно еретическое, по мнению Рима, исаврианство, стал настоящим демаршем короля. Променять обещанное царство небесное на… на что? Проросшее из семени иконоборчества, посеянного императором Львом, его учение не обещало ничего. Ни райских кущ, ни вечной жизни.

И как думалось Бодуэну, благодаря этой его честности исаврианство и становилось все более привлекательным. А еще оно имело так много общего с любимым Платоном.

На заре мира бог создал души, а тот, что был первым его творением — тела из животной плоти. Ибо не мог бог прикоснуться к материи. И поняв это, помощник, поддавшись искушению завладеть миром, обманом уговорил вдохнуть дух в человеческое тело. С тех давних пор стремится выбраться из ловушки плененная душа.