О чём молчат рубины

Каждому хотелось в такую красоту макнуться… А когда у пьяных ублюдков силы кончились, они её, страдалицу горемычную, черенком от лопаты… насмерть замучили, ироды… Не всегда везёт красивым!

Бургомистр, щурясь подбитым глазом, хмуро оглядел пришедших к нему горожан, крякнул, и повёл всех во двор. А там велел слугам открыть двери в один из сараев, да откинуть люк в подполье. Самые любопытные чуть не на край люка встали: неужто бургомистра даже не пограбили?!!

Но в подполье было пусто. Только какой-то мерзавец ухитрился нагадить в пустое подполье.

Как только по пьяной лавочке сам вниз не сверзился? Но бургомистр хитро подмигнул и велел слуге спускаться. А там… а там слуга ухватился за спрятанное кольцо и открыл ещё один люк! Подполье с двойным дном! Ай да бургомистр, ай да пройдоха!

И начали оттуда слуги вытаскивать небольшие мешочки. Какие с зерном, какие с сушёным горохом, какие с мукой… И каждому по мешочку в руки. Дескать, бери вспоможение, какое Бог послал, да иди с миром. И не забудь помолиться за щедрую душу господина бургомистра.

Ясное дело, порадовалась Игнешка, что втроём пришли, что старого Путяту не забыли. Три мешочка получат, не два! Пожалуй, хватит, чтобы какое время прожить, пока тело не подлечится? Хотя бы самую малость?

Доволокли они те мешочки домой. Затащили наверх. Вот тогда свекровушка Ирма и сказала, пряча глаза в пол, мол, иди-ка ты девочка, куда глаза глядят! Была ты моему сыну женой, да нет теперь моего сына. Теперь ты мне кто? Были бы дети – была бы матерью моих внучат.

А нет детей – и ты мне чужой человек. Иди, куда Бог приведёт!

И старик Путята спорить не стал. Пробормотал только, что так уж и быть, пусть возьмёт с собой на дорогу горсть продуктов. Они-де, люди богобоязненные, и добро чужое помнят… И замолчал, под гневным взглядом Ирмы.

Лучше бы они Игнешку ножом зарезали! Не помня себя, словно во сне, черпнула девушка в одном из мешков горстью, поклонилась в пол и пошла. Куда пошла – сама толком не знает. Вроде и видит вокруг себя, а не понимает, что видит.

Сознание, видать, так помутилось.

Как из города вышла, в каком направлении шла, и не спрашивайте, всё одно не вспомнит. Разве что, смутно, словно сквозь плену, видится ей, что вроде стояла она возле сожжённой деревни. Её ли та деревня была, иная какая, не сказать. Может, и её. Тогда, получается, она бобылём на белом свете осталась. А потом опять пелена. Как шла, где спала, что ела, что пила – как отрезало. Очнулась, когда её чей-то голос окликнул.