О чём молчат рубины

Накануне доктор фон Штюке сделал операцию брату Зигфриду из Гильёмене. Молодой ещё парень, а лишился обоих ног. Одну доктор отпилил чуть выше щиколотки, а другую – почти по колено. Понятно, что почти сутки тот провалялся без памяти. А потом очнулся. И ему приспичило[1]. А более-менее свободной оказалась именно я. Во-о-от.

Уже знакомым движением я попыталась помочь парню облегчить страдания. И с ужасом почувствовала, как под моими пальцами зашевелилась его плоть. Ещё не до конца сознавая, что произошло, но уже распахнутыми во всю ширь глазами я взглянула на брата Зигфрида.

И увидела, как полыхнул по его лицу румянец. Тут и до меня дошло! И я, буквально, окостенела. Так и замерла, не в силах шевельнуться. Только чувствовала, как ярко горят мои щёки. А брат Зигфрид тоже понял, что я поняла. И покраснел ещё больше. Я думала, что дальше некуда, а оказалось, что можно покраснеть вообще до свекольного цвета. И я – в ответ. Уф-ф-ф… Это просто счастье, что на нас обратила внимание мать Жанна. Окинула нас опытным взглядом и сразу сообразила, что случилось.

- Иди, детка, ведро с отходами отнеси, – совершенно ровным, бесстрастным голосом сказала она мне.

Я, наконец-то отмерла, и опрометью бросилась к ведру. Признаться, там ещё и половины не набралось, но я с радостью попёрла его к выходу. А мать Жанна наклонилась к молодому рыцарю и принялась бормотать ему что-то успокоительное. Во всяком случае, когда я вернулась, всё было успешно кончено, и брат Зигфрид усиленно делал вид, что спит.

А меня это настолько выбило из колеи, что я немедленно побежала к нашему духовнику, отцу Иосифу. Исповедоваться.

Отец Иосиф вздохнул и повёл меня в исповедальню. И молча слушал, как я взволнованно и сбивчиво рассказывала ему ситуацию.

- Какие чувства ты испытала, дочь моя? – спросил он наконец, когда я замолчала.

- Не знаю, – растерялась я, – Смущение, оторопь, замешательство, неловкость...

- Не чувствовала ли ты вожделения?

- Нет!

- Не думала ли в этот момент о плотских утехах?

- Нет!!

- Не было ли у тебя чувства брезгливости?

- Н-нет, это было не так.

Мне было жалко парня, но я не знала, как помочь, и совсем сконфузилась. И чем дальше, тем больше стыдилась. Не того, что делала, а того, что получилось, пока я это делала.

- И где же тогда ты видишь грех, дитя моё? – спросил меня отец Иосиф, – Мог бы быть грех вожделения, или грех презрения к человеческому телу, сотворённому всемогущим Господом нашим, по образу и подобию Своему.