Беглец отовсюду

А также от жесткости, с которой приказные принялись выколачивать десятину из всех подряд — крестьян, ремесленников, врачевателей, лавочников, даже комедиантов и гадалок.

Крупные города, как ни странно, к двойному оброку быстро приспособились, хотя то один конт, то другой время от времени являлись к королю с просьбой от какой-нибудь гильдии сделать послабление или в товарах, или в барышах. А вот глухая провинция роптала, и с этим нужно было что-то делать.

Но главной проблемой короля стала та власть, которую постепенно сосредоточивал в своих руках Адвард Морини.

Причем пользовался он этой властью очень умно — приписывая все свои решения и нововведения монарху. Настойчивый конт Абн ежедневно напоминал Улафу: «Дюк провозглашает и вершит, а подписывает — король! Все, что творится, творится именем короля. Спрашивается, кого народ посчитает виновником своих тягот? Вас, ваше величество!»

Следовало прояснить позиции монаршьи и позиции Дюка раз и навсегда, но у короля не хватало духу для настоящего разговора.

Не было сил на него и сегодня.

Вторая встреча, которая ожидала его величество поздним вечером, была еще более тягостной. Потому что Улаф вовсе не знал, чего от нее ожидать.

Глава Королевского Ока под строжайшим секретом сообщил своему патрону, что из Фоксии ночью прибыла компания благородных мужей, занимавших высокое положение при тамошнем дворе. Они явились переодетыми в простое дорожное платье, но хорошо вооруженными. Просили не вести и речи об официальной аудиенции, сохранить встречу в глубокой тайне и принять их так, чтобы об этом не узнали даже личные слуги короля.

Конт Абн настаивал, чтобы просьба гостей была исполнена. Он явно что-то знал, но поделиться к королем не спешил, прося его подождать до ночи. Все это беспокоило, тревожило и не давало сосредоточиться на предстоящем разговоре с Дюком.

Его величество Улаф томился в Малой вечерней гостиной и ждал. То и дело ему хотелось выпить для храбрости вина, но он одергивал себя — знал, что сначала почувствует воодушевление, но в решительный момент размякнет, станет сентиментальным и податливым на уговоры, просьбы или давление.

Пятидесятидвухлетний король сочетал в своем характере добродушие и мягкость со взбалмошностью и гневливостью. После приступов жестокой решительности, во время которых он порой отдавал пугающие приказы, он быстро остывал, стыдился своих поступков и слов. Однако самих приказаний никогда не отменял.