Республика. Сумерки

Утробное рычание нарастало.

Иннокентий Петрович растерянно замер, не понимая, что происходит. Девушка по-прежнему не шевелилась, словно чего-то выжидая.

— Не люблю лизоблюдов, — хмыкнул Островский.

Евгений Михайлович, не обращая на слова старого друга внимания, напряжённо наблюдал за разворачивающейся сценой. Спёртый воздух душил. Вокруг витали ароматы лучших вин, дорогого парфюма и запаха потных тел. Перемешиваясь, эта какофония превращалась в нестерпимую вонь.

— Что с вами, сударыня, — пролепетал Иннокентий Петрович сбросив с себя оцепенение и шагнув вперёд.

Узница резко подняла голову. Безобразный череп с грубо высеченными чертами обтягивала бледно-серая кожа. Фиолетовое пламя глаз мерцало недобрым светом во мраке узилища. Горло вибрировало, издавая рычание. Пасть приоткрылась и перед незадачливым гостем предстала пасть усеянная острейшими зубами. Иннокентии Петрович остолбенел от ужаса.

Бестия издала громкий, разрывающий сердце визг и прыгнула на него. Толпа гостей, наблюдавшая за разворачивающимся ужасом, охнула.

Гость брошенный на растерзание нечисти в испуге отшатнулся назад. Тварь, не успевшая завершить прыжок, упала спиной на каменный пол. Толстая цепь ошейника была слишком коротка. Взвыв в бешенстве тварь подпрыгнула и попробовала вновь броситься на Иннокентия Петровича, но цепь опять оборвала прыжок бросив извивающееся тело нечисти на пол узилища.

— Ламия, дамы и господа, — широко улыбаясь весело произнёс Александр Данилович, — скорым поездом из самой Греции. Ни где больше в наших краях вы такой не встретите!

— Помогите! Выпустите меня! Христом заклинаю! — дрожащим голосом молил забившийся в угол рядом с дверью Иннокентий Петрович.

Тварь урча и то и дело опускаясь на четвереньки бродила перед застывшим в ужасе гостем Островского взад и вперёд. Время от времени она пробовала кинуться на Иннокентия Петровича, но вновь и вновь оказывалась на полу, хрипя от удушья, пытаясь разодрать когтями стальное кольцо ошейника.

Евгений Михайлович был бледен. Ноздри возмущенно трепетали на его восковом лице.

— Это уже слишком, Александр Данилович, — тихо процедил он, не отрывая взгляда от беснующейся нечисти, — сегодня вы перешли все границы дозволенного.

— С каких пор мы с тобой на «ты», старый друг? — удивленно спросил Островский.

Ироничная усмешка всё блуждала по его лицу.