Сереброликая Берегиня

- То правда, лета давно отняли остроту его видения, - леший покачал головой, перегнулся, склонившись. - Безделица с тобой?

- Со мной.

Сереброволосая повертела в руках полую тоненькую палочку, всматриваясь в крохотные дыры, рассыпанные вдоль шершавой поверхности.

- Подуди, да погромче.

Хмыкнув, девушка легким, незатейливым движением поднесла дудочку к губам, тонкие, гибкие пальцы легли на выделанные отверстия, подула. Воздух плавным потоком вышел из напряженных легких, скользнул вдоль инструмента и вырвался на волю протяжными мелодичными звуками.

Кружившая в небе птица едва заметно дернулась, оставшийся чутким, в отличии от зрения, слух уловил посланные вибрации. Мощные крылья сменили угол полета, поймав вихрь воздушных потоков, ворон пошел на снижение.

- Хвала Роду, слышит старая птица, - в спокойном голосе старичка улавливались нотки радости.

- Пригодилась безделица, хоть и твердил ты не брать ничего человечьего.

- И нынче твердить стану – всё людское – худо!

- От чего же? – девушка передернула плечиками, дудочку в руках вертела мечтательно, любовно разглядывала.

- Ты же знаешь, к реке ходить - худо, - пробурчал леший, вычленив из сказанного лишь то, что ему не понадобилось. – Люди не должны видеть тебя в таком обличье.

- Худо, худо, - передразнила Берегиня, - все тебе худо! С медвежьей личиной вовсе не схоронюсь! – буркнула она, потянулась за мешочком на маленьком суку, сплетенным из сухих трав.

- Не пристало тебе хорониться! Ты – Берегиня, Сереброликая Медведица, Мать, Заступница и Хозяйка Леса, Хранительница Врат Нияна, люди пужаются, да почитают твою медвежью суть.

- Не мою, - нахмурилась девушка, - они почитают прежнюю Сереброликую Берегиню, не меня.

- Тьфу на тебя! Ты ж то и еся прежняя Берегиня, вы одно целое! Уж битые лета твержу! Да, у тебя было две матери, человеческая - в чьей утробе проросло отцово семя, и духовная, что в тело вдохнула жизнь, и обе покинули земной удел ради тебя, отдав все, что имели.

- Выходит, не все человечье худо?! – хохотнула Берегиня, прервав очередную обрушившуюся тираду лешего.

- Не глумись, несносное дитя, - пожурил старичок, но взгляд его смягчился, губ коснулась легкая улыбка, через миг растаявшая, смытая отпечатком печали. – Послушай, бремя, что легло на твои юные плечи тяжко, но что исполнено не переменишь.