Маг его сиятельства

К весне значительно поредевшее войско достигло обрывистых берегов, за спиной – вплотную – высились горы, привычный сухой воздух давно сменился гнилостной хлябью, а родная степь осталась в далеких мечтах, снах и тяжком молчании на привале. Взятый в проводники местный, худой как жердина арат, урод уродом – колченогий, горбатый, с шестью пальцами на руках, клялся провести к узкому – уже горлышка кувшина! – проливу, за которым… Тут пастух закатывал глаза, и речь его делалась совершенно невнятной.

На седьмой день, пройдя вытянутый трехпалым когтем саджи полуостров, конница споткнулась о раскинувшиеся до горизонта и отливающие медью воды.

Пастух взвыл от ужаса и замолк навсегда: бледная голова покатилась по гальке. Нойон мрачно смотрел на волны.

Разменивать силу Джехангира-аги на эту "никчемную лужу"? И потом, встретив врага… что?! В тумене осталось три тысячи воинов. Хвала небу, зрившему за детьми своими, пусть не пристально, вполглаза. Пусть. Три тысячи – не две, и не одна. И не кучка испуганных оборванцев.

Всё могло быть гораздо хуже.

Путь на закат проклят от века; сюда, где рогатый дракон Хо каждодневно глотает солнце, а змея Шу скользит меж пенными гребнями, охраняя покой мертвых, вход живым заказан. Только безумцы или герои… Нойон не был ни тем, ни другим. "Никчемная лужа", красноватое, будто от пролитой крови, Море Тьмы, ворочалось беспокойным младенцем, ярилось – при стихшем ветре, вздымало тугие валы, с грохотом рассыпая соленые брызги.

Младенцу не сиделось на кошме, младенец тянулся к замершим на берегу людям.

Агукал, требуя жертву. Прибой захлестывал обезглавленное тело, утаскивая на глубину.

Зовите, наконец скрипнул зубами Гунджи. Ведь выбора у него…

Голем получился замечательный, а ничего иного – как бы ни злословили горожане, браня выскочек и недоучек вроде аптекаря, пушкаря и фортификатора – и быть не могло. Андре подмигнул соскочившему с мраморной тумбы льву и вновь посуровел взглядом. Лев зевнул, широко открыв пасть, встряхнулся и, издав звучный рык, распростерся у ног мастера в ожидании приказа.

Окрас зверя, пятнистый, черного и белого цветов, в точности повторял расцветку пьедестала.

Маг "повел" ожившее изваяние, сливаясь с ним чувствами и мыслями. Начиная с простых, животных: хочется есть, и заканчивая собственными, человеческими: взмыленная лошадь гонца… резкий вопросительный прищур графа… бестолковая суета прислуги. Прознав о недобрых вестях, сервенты заметались по замку, будто шныряющие в подвале крысы.