Буржуй

Delirium tremens

За плотным оконным занавесом, отгородившем от мира жильца дома номер двадцать пять по улице Дворянской, темнело. К городу медленно подплывала ночь.

Нахохлившийся от холода и ноябрьской беспросветности Смальтышевский сидел на диване и, не зажигая света, оцепенело наблюдал, как комнату пожирает мрак.

Приходивший не более двух часов назад Фрукт поведал, поглядывая на пана искоса и задумчиво, что, не полагаясь на добросовестность исполнителей, регулярно ходил проверять пост, выставленный у дома Кокорина, благодаря чему свел удачное знакомство с кухонной девкой купца.

Та под большим секретом шепнула, что Кокорина ждут к завтрашнему ужину, и что барыня – старая грымза, сурового мужа не любящая, стала еще злее, чем обычно, и жалит прислугу как турецкий скорпион. При этих словах Фрукт развязно подмигнул, и пан едва удержался от того, чтобы не шлепнуть его по хамской физиономии. Вместо этого он холодно отвернулся и спросил:

– Есть еще что?

– Да нет, пан.

– Значит, идем завтра ночью. Ты пришлешь ко мне человека сразу по приезду купца.

– Слушаю-с.

– Что насчет документов? Гляди, если не поспеешь… Наутро после дела нас с тобой здесь быть не должно.

– Завтра вечером, пан. На этот раз надежно, – убедительно сказал Фрукт, и в глубине его черных глаз сверкнула хитрая желтоватая искра.

«Итак, завтра, завтра… Последнее дело – и прощай… – вяло тек мыслью Евгений Осипович, зарываясь в норковый воротник пальто по самые уши.

– Если не околею».

Ноябрьский холод саваном облепил Смальтышевского, сковав мысль, волю к жизни и самый ток крови, дрожащими иглами не тоньше волоса мучительно пробирался до костей, и не было ему никаких преград: ни стен, ни мехов, ни веселья, ни вина; только живой огонь мог победить его.

– Федор! – воспаленным голосом позвал пан, стараясь не шевелиться, чтобы не растерять крошек тепла, еще удерживаемых им.

– Сходи в трактир, обед принеси! Да дров бы достал!

При слове «обед» воображение замерзшего Евгения Осиповича породило соблазнительную картину: раскрасневшийся от кухонного жара, толстый повар в белоснежном колпаке – повелитель раскаленных плит, булькающих кастрюль и весело шипящих сковород огромным черпаком разливает дымящуюся, подернутую янтарным жирком стерляжью уху.