Буржуй

Поманившее виденье было сколь явственно, столь мучительно: рот пана мгновенно наполнился слюной, и от невозможности сейчас же, сию секунду насладиться изысканным вкусом и ароматом Смальтышевский тоскливо застонал; однако Федор не откликался.

– Федор! – возвысил голос пан. – Да слышишь ли?

Вместо внятных человеческих слов до слуха Евгения Осиповича загадочным и необъяснимым феноменом донесся вдруг чудовищный грозный рык, по-видимому, свирепого тигра, раздирающего добычу, а может быть, это был раскатистый богатырский храп со смачными трелями и бойким молодецким посвистом? – нет, не поймешь.

Впрочем, принять эти звуки за ответ было никак невозможно.

– Неужто опять пьян?! Федор! – раздражаясь, хрипло прокричал Смыльтышевский и скосил глаза в сторону приоткрытой двери, ведущей в прихожую.

Ворчание усилилось, дополнившись глухим стуком рухнувшего наземь тела.

Горячая волна гнева поднялась в груди пана, бросила кровь к лицу и в момент снесла оцепенение.

Евгений Осипович выскочил в длинный коридор и в конце его, действительно, увидал пьяного – даже более, чем обычно – Федора, громко рычащего и плавно качающегося на растопыренных четвереньках.

– Сволочь! – в бешенстве выдавил пан, искривившись ртом, быстро прошел в конец коридора и, не сдерживая себя, с жестоким удовольствием пнул старика в бок, присовокупив к удару непечатное ругательство.

Федор мощно всхрапнул и, перевернувшись в соответствии с направлением удара, повалился на спину.

Широко, с привольностью раскинулся он посреди коридора, точно необъятная русская степь, счастливо улыбнулся и запел:

Как стемнет, приди, душенька,

Ко мне, парню молоденьку!

Пирожок мой с пылу, с жару,

Горячее самовару! Эх!

Лежа на полу, Федор энергично произвел несколько задорных плясовых движений, повернулся на бок, по-младенчески почмокал губами и, окутанный густонасыщенными ядовитыми клубами перегара, безмятежно уснул.

Побледневший пан стоял не двигаясь.

Мерзкая сцена, изображенная стариком, выбила его из колеи совершенно. В неприличную, вульгарную фигуру, заскорузло сложенную из трех пальцев, обратились трепетно лелеемые Евгением Осиповичем надежды провести нынешний вечер в нежно обнимающем жаре потрескивающего камина, с трактирным обедом под вдумчиво смакуемое красное вино, среди проплывающих мимо далеких пестрых неаполитанских пейзажей на неизменно синем фоне.