Любимая княгиня

Полдень разогрел город, люди шли из конца в конец, встречные кланялись, узнавая княгиню и княжичей. Простой народ любил её, в отличие от родовитых бояр, она была единственной женой Ярославича без свиты, которая ходила, как любой киевлянин, иногда даже без парадного головного убора, а только в платке.

- Мам, я не хочу сегодня туда, - жалобно проныл Глеб, - можно я лучше с мечом потренируюсь?

- Плох тот князь, который мечом махать научится, а писалом[8] водить – нет.

- Я никогда не видел, чтобы тятя писал!

- Это не значит, что он не умеет! Если ты не видел, как он тебя делал, что же, нет тебя что ли?

Глеб крепко задумался, озадаченный головоломкой матери.

Подумав, он глубокомысленно полюбопытствовал:

- Мам, а меня делать он тоже учился?

- Нет, он на тебе учился делать братьев, - Киликия остановилась и постучала в деревянную монастырскую дверь. – Всё, пришли.

- Значит, Ромку он лучше сделал? – продолжал кумекать старший.

- Возможно, - многозначительно протянула женщина.

- А Давыдку ещё лучше?!

- Может быть.

- А Олежка лучше нас всех?!

- А ты сегодня напиши четыре строчки, и потом мне скажешь, есть между ними разница или все одинаковые выходят.

Детская логика не позволяла вставить в ряд сестру, Глебу казалось, что если сыновей делал папа, то Вышеславу мастерила исключительно мама. Дверь открылась, и на пороге появился монах в чёрном. Несмотря на то, что он улыбнулся мальчишкам, Роман расплакался – ему никогда не нравились тёмные одежды монахов.

- Ну, тише, тише, - погладила его по голове Киликия, поцеловала в щёку и передала на поруку монахам обоих сыновей.

Когда дверь закрылась, она перекрестила её со вздохом: - Ох, терпения вам, святые братья!

Обратно, отзанимавшись, они приводили их сами. Иногда по пути из собора захватывали племянников Всеволод или Анастасия. Их торжественная процессия медленно и церемонно передвигалась то на службу, то с неё. Киликия провела рукой по лбу – было душно и солнце припекало. Утром Святослав ушёл, потешаясь над бурчанием жены, начавшей ополаскиваться прямо в комнате, в тазу.

Это было неудобно, и она уже тосковала по реке и утерянной утренней свободе. Скорее бы уехали полочане!

Точно на зов её мыслей, не успела она отойти от Святой Софии и пары шагов, словно из ниоткуда, рядом появился Всеслав Брячиславович.

- Я бы на его месте тоже заплакал, - сказал он.

- О чём ты? – не останавливаясь, едва сбавив из приличия шаг, не повела и глазом Киликия.

- О твоём сыне. Мальчике.