Гроза над морем

Улучив удобный момент, Дэниэл заломил ему руку за спину и попытался толкнуть к мачте, но тут же понял, что это было плохое решение: другая рука у Тоби оставалась свободной, и он, глухо рыча, не преминул случаем ударить своего соперника, гораздо более низкого и не настолько сильного, крепко сжатым кулаком по лицу. Юноша отлетел к снастям, сложенным у мачты, упал навзничь. Из носа снова хлынула кровь, в глазах потемнело. Отдышавшись секунду-другую, он попытался подняться, но не смог этого сделать сразу.

Матрос снова бросился в его сторону и наверняка ударил бы еще раз, если бы вдруг чьи-то сильные руки не схватили его за локти и не дернули назад, удерживая на месте.

Мичман осторожно встал, одной рукой цепляясь за борт, а другой – зажимая разукрашенный нос. Кровь обильно испачкала рубашку на груди и потекла по рукаву. В голове шумело от сильного удара, и все же он нашел в себе силы встать на ноги.

– Поднял и выкинул, – угрюмо бросил Мэйн Остин, отшвыривая в сторону своего опешившего матроса.

– Живо, я сказал!

Ослушаться капитана Тоби не посмел. Бормоча что-то едва слышным шепотом, он поднял два своих окурка и вразвалку направился на корму, за бизань-мачту. Дэниэл облегченно выдохнул. Он в темноте не сразу разглядел капитана корсаров и ожидал, что развязного матроса остановил кто угодно, но только не он.

– Спасибо, – тихо сказал юноша, опустив взгляд. Остин грубо ухватил его руку и отстранил от лица.

– В следующий раз бей первым. Они привыкли к силе и не понимают слов.

У нас закон простой: или ты, или тебя. Они должны исполнять приказы любой ценой, или ты никогда не станешь командиром. Капитан должен быть немного жестоким, иначе всем все сойдет с рук.

– Но я не капитан, – робко возразил он, растеряв всю храбрость и решимость при виде грозного корсара.

– Это дело времени, – бросил Остин, выпустив его руку, слегка оттолкнул и пошел на квартедек.

Глава 16. Худой мир лучше доброй ссоры

После всех неприятных происшествий доктор Хольм стал еще более угрюмым и сердитым.

Не боялся спорить с обоими капитанами, с пациентами был грубовато-осторожен, со всеми членами команды – по-прежнему нелюдим и молчалив. За довольно недолгое время мягкие черты его лица посуровели, заострились, теперь добряком его не рискнули бы представить даже те, кто не был с ним знаком близко. Только глубоко посаженные карие глаза остались прежними: хмурый, спокойный взгляд со скрытой в глубине его печалью.