Кровные оковы

Слепой заставил. Просил, просил, говорил. Сказал, что даст ещё. У него было. Совсем чуть… мы подрались. И он забрал.

– Слепой не знает нашего языка, Эрик, – вздохнул юноша. – Кто отпер двери?

– Он, он сказал, сказал! – хрипло воскликнул больной, вжавшись в подушки. – Я знаю! Мы понимали! Он обещал! И отдал ему! Я взял остальное. Не помню, что было… что было дальше… – он захрипел и закашлялся. – Принеси, принеси, болит тело…

– Второй караульный умер, – тихо ответил Лоренц. – Это был яд. Когда говорят с богами, значит… – он вздохнул.

– Я видел пустые бутылки там, в подвале. Будь добра, передай своим, чтоб взяли и осмотрели. Вряд ли, конечно, поймут. Не наша это наука… но пусть хоть попробуют. Всегда пограничные дворы были в опасности.

Он встал. Больной в голос зарыдал, увидав, что его надежда выходит со знахарского дома. Своих солдат Лоренц встретил угрюмым лицом. В ответ на молчаливый вопрос Кима он просто покачал головой. Раздался стук копыт и скрип колёс по заледенелой дороге — Иржи возвращался с конюшен.

Спохватившись, Лоренц похлопал себя по портупее в поисках денег. В Кипрейку он выезжал с кошелем, но где ж он теперь? Верно, сорвал кто из ушлых слуг в лекарском доме.

– Как вы и велели, Ваше Сиятельство, – Иржи сошёл на землю. – Мне разрешили ещё сгрузить сена для наших конюшен, положил там чутка, – он махнул рукой в сторону телеги. – Сказали, что не надо платить. И так, мол, много всего сделали.

– Глупости, – пробормотал Лоренц. Как некстати вспомнились Олаф и господин Юлис.

Не играйте в глупое благородство… – лошади ведь тоже их все, кроме одной. Отправлю после кого с оплатой сегодня ж к вечеру. Нас всего шестеро? Или кто-то пока прощается с деревенскими?

Вояка с завязанной ладонью закашлял сквозь смех.

– Уже, гхм, попрощались, с кем надо было, – он, улыбаясь, отвёл глаза. – Всего обобрала, шельма, даже пуговицы пришлось срезать… – пробормотал он, почесав нос. Лоренц разочарованно покачал головой. От слов солдата стало одновременно тошно и как-то по-доброму забавно.

Похоже, хорошо Марта всех подлечила, что они наведывались в кабак к Августине, пока знахарка не видела.

Лоренцу, конечно, хотелось бы, чтоб его провожали песнями и слезами. Как не прощались в родном городе. Но в своей скорой спешке он видел какую-то трусость, бесчестье и слабость, и оттого был каким-то уголком сердца рад, что свидетелей позорного отъезда почти не было. Жители, похоже, собрались в храме, как и просила Марта.