Оловянное царство

Ты помнишь ту зиму, брат, помнишь? Ее бы никто не пережил в форте, если б не я! Где бы ты был, Амброзий, со своей гордостью и одной рукою, если б не я? Вы все боитесь замарать свои нежные ручки…

– Я центурион остатков победоносного Валериева легиона, – жестко ответил Амброзий. – Мне бы отмыть свои руки, а не замарать.

– Я отдал тебя Вортигерну, я! Я намеренно это сделал, Амброзий. Мы теперь оба здесь, ты приближен к нему. Кто теперь помешает нам изгнать эту заразу с островов и восстановить прошлый порядок?

– Ты сумасшедший.

В мыслях центуриона на мгновение стало серо, безлико и пусто, в его голове не мелькало ни единого образа. Слова Утера внесли окончательную для него ясность в происходящее, и от этого становилось ничуть не лучше, чем от предательства. Если дело действительно в этом – в давно погасшем блеске Рима, которого он не видел, который Утер знает, как старую сказку – то чем он лучше ребенка, жестокого, фанатичного, выросшего и безумного.

– Безумный фанатик! – рявкнул он уже на весь коридор.

– Я думал… Утер, я считал тебя лживым, хитрым и изворотливым, законченной мразью, считал кем-то, подобным Вортигерну, только без единого намека на честь, и ненавидел тебя – но ты оказался хуже во сто крат. Ты идиот, Утер, ты туп, как бревно!

– Амброзий…

– Ты идиот! – заорал центурион, а потом бессильно прислонился к колонне. – Знаешь, – он задумался. – Сколько нам было обоим тогда? Двадцать девять? Чуть меньше? Когда Флавий Клавдий ушел из Регеда прочь, а Вортигерн позвал нас в Повис в первый раз.

Меня позвал. Тогда я слушал твои разговоры про золотой Рим и думал: «Вот он, мой младший брат. Он давно уже взрослый мужчина, не мальчик, декан легиона в компании самых отпетых уродов. Как он может после одиннадцати лет, проведенных на службе, рассказывать мне что-то, похожее на плебейскую сказку. Говорить о Риме словами, которым без малого две сотни лет.» Две! Сотни! Лет! Утер! Ты идиот!

– Замолчи.

– Какой Рим, Утер? Что ты собрался здесь восстанавливать? Какие из замшелых развалин старого мира навели тебя на мысль о том, что все станет, как прежде? Что такому, как ты, это вообще под силу? Ты помнишь рескрипт Гонория[1], Утер.

Когда все легионы ушли. Рим на этом острове мертв уже десять лет. Ты пожертвовал жизнью стольких людей и моей в том числе. Я тебе не прощу. Но и не стану искать твоей смерти.

Брат мрачно смотрел на него, но не говорил ничего.