Оратор

Там, словно в капельке росы отразились мириады окружающих миров и теперь оттуда пристально за ним наблюдали. Настолько пристально, что сейчас уже его собственное существо превращали в своё очередное отражение. Казалось, ещё немного и он навсегда затеряется в бесконечных лабиринтах этих немыслимых миров, забудет дорогу домой, забудет самого себя и всё то, что для него сегодня столь важно.

Демосфен откинул полу плаща и, протянув руку к небольшому глиняному кофону[2], валявшемуся поблизости, сделал пару глотков.

Горьковатая терпкая жидкость прокатилась приятной тёплой волной в желудок, растеклась по всему телу, неся умиротворение, радость и спокойствие. Спокойствие, которого в последние дни ему так отчаянно не хватало. Демосфен положил ладонь под голову и вновь прикрыл глаза. Через минуту он задремал, всё глубже погружаясь в мир видений, столь похожих на настоящую жизнь.

2

Необычный на вкус напиток, настоянный на невесть каких целебных травах, накануне ему подарил старый жрец, случайно встреченный посреди пустынной дороги, ведущей в храм Посейдона.

Немилосердный Гелиос[3] светил во всю свою силу, хотя давно уже перевалил через зенит и теперь неумолимо приближался к закату. Растущие вдоль дороги кипарисы огромными указующими перстами втыкались в выцветшее от жары небо и почти не давали тени. Пот заливал глаза, а ткань мокрой одежды накрепко прилипла к спине. Демосфен с трудом дышал и проклинал собственную глупость – отправиться в дальний путь в такое пекло было верхом неосмотрительности.

– Хайре[4], достойнейший Демосфен! – неожиданно раздалось совсем рядом.

Незаметно поравнявшийся с ним старик, одетый в поношенный, когда-то, видимо, белый хитон и столь же потрёпанные сандалии, явно был служителем храма. Длинные седые волосы перехватывала на лбу белая с пурпурной полосой посредине повязка. Такая повязка обычно являлась признаком жреческого сана, как, впрочем, и особая накидка, наброшенная поверх хитона.

Незнакомец слегка опирался на высокий посох, но делал это, судя по всему, не вследствие усталости, а лишь прихоти ради, поскольку прямая осанка его не по возрасту крепкого тела никак не указывала на необходимость дополнительной опоры.

– Возрадуйся и ты, почтенный! Только чему нам, спрашивается, радоваться в этакое время и в этаком месте? – Демосфен внимательно разглядывал путника, непонятно почему показавшегося ему смутно знакомым.