Оратор

В своих детях – сыне Демосфене и его младшей сестре Меле – отец просто души не чаял и мог возиться вместе с ними до самой ночи. Они весело носились по комнатам, потом выбегали в сад, к бассейну, выложенному блестящей на солнце мозаикой, вихрем проносились мимо череды мраморных статуй и вновь забегали в дом. Мама улыбалась им, а иногда придавала своему лицу строгое выражение, когда они особенно шалили, но, как правило, надолго её не хватало, и уже через минуту она сама весело смеялась. Демосфен знал, что в эти мгновения его мама была по-настоящему счастлива.

Впрочем, как и он сам.

Поздно вечером дом, наконец, успокаивался, их с сестрой укладывали спать, и отец непременно заходил к ним в комнату пожелать спокойной ночи. А если они с маленькой Мелиссой были достаточно убедительны и им удавалось уговорить отца, то он рассказывал им на сон грядущий удивительные истории про олимпийских богов, ужасных чудовищ и бесстрашных героев, побеждавших любое зло. Он рассказывал о Зевсе[1] и Посейдоне, о неизменно вдохновлявшем его Аполлоне Гиперборейском, о хитроумном Гермесе и об их страшной войне с титанами.

Не оставались забытыми и подвиги могучего Геракла, странствия Аргонавтов, а также путешествия находчивого и смелого Одиссея.

Мела очень скоро засыпала и начинала тихонечко посапывать. Тогда они переходили на заговорщицкий полушёпот, и отец напоследок припоминал ещё какую-нибудь, «самую последнюю» историю. Наконец легкокрылый Гипнос[2] спускался вниз, к уже порядком отяжелевшей голове мальчика, да так близко, что волосы еле заметно начинали шевелиться на ней от лёгкого дыхания бога.

Затем невесомый Гипнос касался этой непокорной вихрастой головы цветком мака, и младший Демосфен, незаметно теряя нить повествования, погружался в пушистое белое облако сна. Теперь голос отца звучал как будто издалека, а перед глазами мальчика, словно наяву оживали захватывающие картины древних сказаний.

– …и тогда Орфей[3], забыв о предупреждении, обернулся и на мгновение увидел лишь тень Эвридики[4].

В этот самый момент вся его прошедшая жизнь чудесным образом пронеслась у него перед глазами. И понял тогда Орфей, что какие-то вещи ушли из неё навсегда, и ему, при всём его искусстве, уже не суждено вернуть их назад, так как мост между ним и его воспоминаниями был теперь окончательно разрушен.

Голос отца становился всё тише и тише, пока окончательно не растворялся в волнах затоплявшего детское сознание сна.