Так горек мёд

Закончив, Тиана свернула письмо и обратилась к секретарю:

– Прошу вас, сударь, передайте его величеству.

– Непременно, сударыня. Так впустить вашу матушку? Баронесса ожидает вашего решения за дверью.

– О! Да-да, конечно, скажите, чтобы её впустили. Неруэ, прошу вас, прикажите подать оранжаду(32).

Жансен учтиво распрощался и ушёл, с ним вышла и горничная, но одна Тиана не осталась: матушка ворвалась в её апартаменты ураганом. Закружила дочь, заливисто смеясь, потащила по апартаментам.

– Дорогая! Как я за вас рада, Тиана! Рассказывайте же! Как вам живётся здесь? Что-то вы бледненькая нынче.

Боги, что за роскошь! Обивать глазетом стены – это же деньги на ветер! Миранда пресветлая, зеркало! Ростовое! Бархатный балдахин! А подушки, подушки – неужели лебяжий пух? И всё это – ваше. Вы счастливица, дочь моя!

– Матушка! Как вы можете?! – вырвалось у Тианы.

– Что такое? – баронесса замерла в недоумении.

– Вот это всё – какой ценой я это получила? Я обесчещена, матушка, и Фернан даже не взглянет в мою сторону!

– Ну и глупец! – заявила дама Кэрве и повела дочь обратно в гостиную.

– Найдём вам мужа получше. Обесчещена! Дорогая моя, это король! Если мальчишка Ламотт считает вас обесчещенной, это… это почти государственная измена. Вы сейчас можете… да многое вы можете. За кого-то попросить, а кого-то удалить от двора. Только не лезьте в интриги, Тиана! Если вам сделают подарок и попросят о чём-то – не отказывайте, но и не слишком упрашивайте короля.

– Мне не нужен другой муж, – прошептала Тиана.

– Мне никто не нужен. Мне больно, мама! Мне так больно, и тошнит от короля. Когда он ушёл, я рассталась с ужином, я не могу так. Мама, он отвратителен! У него руки, как пауки, и запах…

Пощёчина у баронессы вышла увесистой, щёку девушки обожгло болью, а после и другую.

– Замолчите! – прошипела женщина. – Даже мне не смейте говорить такое! Король – он... он король! Он великолепен, богоподобен, вы счастливы и восхищены! Если хоть кто-то услышит, что вы тут блеяли, вы за счастье будете почитать дворцовую жизнь и с нежностью вспоминать наши развалины, по недоразумению называемые замком.

Годо или каторга – вот что вам грозит за такие слова!

– Но мне больно, мама! Говорили, что больно только в первый раз…

Слёзы текли по щекам Тианы, щёки горели там, куда пришлись удары матери.

– Что ж поделать, – смягчилась баронесса. – Все мы, женщины, вынуждены терпеть; как вы собираетесь рожать, дочь моя? Вот это по-настоящему больно.

Девушка содрогнулась.