Так горек мёд

– Вы же не сердитесь на меня, дорогая госпожа Кэрве? Я слышала, вы были почти помолвлены с виконтом?

– Верно, – отстранённо кивнула Тиана. – Почти. Ныне виконт Ламотт совершенно свободен в своих чувствах, я никоим образом не претендую на его сердце.

– Ну, конечно, – охотно согласилась Лафлёр. – Вы так высоко взлетели, сударыня, что нам, простым смертным, остаётся лишь завидовать.

Прочие дамы из свиты Надайн поддержали Лафлёр дружными вздохами и восклицаниями.

– Скажите, сударыня, – Тиана не узнала этот вкрадчивый голос, раздавшийся за спиной, – а каков его величество в постели? Госпожа Руже уверяла, что государь великолепен, и она не раз испытывала такое наслаждение, что лишалась чувств.

Медленно развернувшись, дама Кэрве обвела холодным взглядом фрейлин.

– Дамы, я не считаю возможным обсуждать его величество в таком ключе. Если вам любопытно, обратитесь к госпоже Руже или даже прямо к его величеству. Государь милостив и, возможно, пригласит такую любопытную девицу на своё ложе. А я не намерена отвечать на подобные вопросы.

– Ну отчего же? Мне и самому любопытно, насколько вам понравилось, – снисходительная реплика заставила девушку похолодеть. Голос Армэля Лассарского она узнала бы теперь из тысяч голосов. Свита принцессы почтительно склонилась перед королём, и Тиана поспешила повернуться и последовать примеру прочих дам. Король, также гулявший в садах, только что вышел из-под увитой розами арки, обрамляющей проход в барбарисовой изгороди; за монархом следовала его свита, и на просторной лужайке стало тесно от придворных.

– Поднимитесь, дамы, – велел король, добродушно улыбаясь, и те послушно выпрямились. Шелка и парча зашуршали, как крылья тысяч бабочек. – А вы, дитя, скажите нам!

Щёки Тианы запылали, но то был не румянец стыда, а прорвавшееся наружу пламя гнева. Девушка поспешно опустила ресницы, скрывая глаза. Сказать то, что она думает о короле, о его отвратительной страсти? Честно сказать, а потом взойти на эшафот(34) за оскорбление монарха? Нет, такой жалкий укол, мгновение выплеснутой ненависти не стоит её жизни.

– Как вам будет угодно, ваше величество, – произнесла она; голос её журчал и переливался ручьём. – Это было неповторимо и незабываемо.

И юная фаворитка грациозно присела в таком глубоком реверансе, который дамам приходилось исполнять только при представлении правящему королю, да ещё, возможно, при коронации следующего монарха(35).