Последнее представление

– И что же, – прошептал тот, глядя в глаза охраннику, – лишите последней бутылки человека, которого на смерть поведёте?

– Ну-ка, поделись, – мужчина позади отобрал и сделал было глоток, но тут же выплюнул и закашлялся едва не до тошноты. – Ну и дрянь, – пробормотал он.

– Э, хватит, – в камеру наконец заглянул Лазарь, чуть шатающийся и с опухшими глазами, – пускай, мы не звери ж. Понимаем. Отдай ему, пусть, – велел он. В руках его был заветный свёрток. – Идти не сможешь, да? Совсем плох?

Мастер пожал плечами.

– Значит, не сбежит, – хмыкнул он. – Помогите ему, что ли. У меня руки заняты.

«Если у меня не получится, то это будет на твоей совести», – Фауста подхватили под локти и осторожно повели прочь из его камеры, – «я сделал всё, что мог сам. Дальше… дальше уже не моя вина». Коридоры были узкими, тёмными и запутанными, словно лабиринт. Несколько раз Фауст обмяк без чувств на несущих его руках, но хлёсткие удары по щекам быстро возвращали его рассудок. Он слабо перебирал больными ногами, невидящими глазами смотря на грязный пол и твердя себе одно и то же.

Пожар в храме. Лестница. Цепь. Холод в камере. Гусли. Светлые косы. Я не должен успокаиваться. Я не должен мириться. Зелёные глаза и запах цветов. Мне нужны силы. Тонкие пальцы на плече. Я должен справиться. Должен. Должен…

Утренняя улица едва не ослепила его. Он вдохнул тёплый летний воздух и хрипло закашлял от боли в груди. Стоило просидеть неделю в подвале, чтобы начать ценить обычный солнечный свет и духоту. Вокруг были слышны голоса и топот.

– Э, стой, – Лазарь махнул рукой встречному всаднику в одежде дозорного, – езжай к воротам и передай, что можно уже открывать, – тот кивнул и ускакал прочь по дороге. Караульные сели на телегу, подсадили Фауста и тронулись в путь. Острог, похоже, был на краю города. Он не помнил этих улиц. Вояки тихо переговаривались между собой – о прошедшей ночи, о семейных передрягах, о последних сплетнях. Неужели им всё настолько не важно?.. Мне больше не нужна помощь, вдруг понял Фауст, слушая легкомысленные беседы дозорных.

Мне нужно дозволение. От себя самого. И именно оно и станет ответом, достоин ли я наследства.

На площади собрался, верно, весь город. Толпа негромко переговаривалась, от прежних ярмарочных счастливых голосов не осталось и следа. Телега проехала по краю, люди перед ней пытались кое-как расступиться, теснясь и пихая друг друга. Наконец, где-то в середине пути, лошадь стала, и дозорные один за другим сошли вниз.