Последнее представление

Фауст мало что о себе рассказал, как бы ни пытались музыканты выяснить интересные подробности. Он назвался жителем Пестовки, пожаловался, что друзья его идут с других деревень и опоздают на ярмарку, и посетовал, что совершенно не умеет ни петь, ни играть на инструментах. Старшие тем рассказом удовлетворились и вскоре после трапезы отправились спать. Исидор, действительно, лёг рядом с тем углом, который выделили Фаусту.

– Вы родные все? – спросил парень, когда девица-гусляр принялась укладывать остатки еды обратно в мешок.

Она подняла на него глаза и покачала головой.

– Исидор с Анной не женаты, но давно уж вместе. А я им не родная. Осталась сиротой в детстве, а они подобрали, – она пожала плечами. – Но мы все здешние, даже жили когда-то недалеко отсюда.

– Вон оно что, – протянул он. – Выходит, музыка – вся твоя жизнь?

Розмари улыбнулась чуть лукаво.

– Мне сложно жаловаться, – она отложила мешок и посмотрела ему в глаза. – Нас любит народ, нам рады везде. Я иногда грущу, конечно, о том, что вряд ли когда выйду замуж за какого-нибудь купца-богатея, – она хихикнула, прикрыв рот ладонью, – но мне никто не мешает перед ним выступить и взять его деньги честным трудом.

А ты? В деревне-то, наверное, особо фокусами не заработаешь.

Фауст вздохнул. Раз уж начал притворяться, так иди до конца.

– У семьи мельница. Я по ярмаркам только не в сезон хожу, а то дома скучно сидеть.

Девица, улыбнувшись, кивнула. Видимо, такой ответ полностью вписался в её картину мира. Они продолжали говорить до самого рассвета: Розмари рассказывала про праздники в столице, про то, как они как-то раз ездили в соседнее княжество, а однажды здесь проехала семья самого святейшего князя-императора, так всех прочих артистов погнали прочь с рынка, а им втроём позволили остаться.

Фауст вторил ей не менее захватывающими рассказами, половина из которых, впрочем, оказалась небылицами. Он рассказал про свадьбу (умолчав о трагичном её завершении), наплёл ей, что именно его мать поставляет муку для столичных пекарей, а ещё заговорческим шёпотом поведал про чудеса, которые видел в храмах Фрахейна, когда как-то раз загулял туда в летние праздники. Наивная девчушка с восторгом слушала его бред, то и дело закрывая рот руками во вздохах удивления и не сводя с него восхищённых глаз. Парню даже стыдно было немного: она ж, похоже, редко слышит хоть кого-то, кроме своих приёмных родителей, потому и принимает все его небылицы за чистую монету.

– Слушай, – Розмари зевнула и потянулась, – я лягу, наверное.