Остров жизни

Не иначе, поэтому кожа девочки была сырой, а горячий воздух обжигал пересохшие губы. Жарко. Комната плавилась, так же как и она.

Занятая по хозяйству, Марта вырывалась к дочери, когда только могла, но за день это случилось лишь трижды. Отец под самыми различными предлогами появлялся больше десятка раз. На ходу придумывал, что забыл здесь, и, схватив, сразу убегал, будто больная могла его укусить. Смешно даже, как будто Зое не понимала, что он беспокоится.

Зое не слишком хотелось, чтобы он приходил. Ей вообще не хотелось ничьего общества.

К чему это? Ей и без того было о чём подумать и с чем побороться. Ещё весной отец забил каждую щель мхом, однако Зое всё равно чувствовала, как гуляет прохладный воздух. Она, без сомнений, по самые уши забралась бы под одеяло, если бы там не было так жарко.

Отец. С тех пор они не возвращались к этой теме. Все будто сделали вид, что той злополучной восъмицы не было, и, откровенно, Зое уже сама в этом сомневалась. Она хотела бы поверить, что это ей приснилось.

Хотела, но внутренний голос ежесекундно напоминал о глупости сего желания. Зое с присущей ей ловкостью подыскивала возражения, но её же сознание их тотчас опровергало.

«А если солнце ударило? – думала она, едва дыша. – Легко ведь такое может быть. Дидье в том году на выпасе заснул. Так потом рассказывал, как вскипала вода на озере».

– И Асса ударило? – Тут же парировала она же, и ответ вновь становился очевиден.

Жарко.

После той восъмицы всё шло, как и раньше. Отец всё так же, драл глотку, не зная уже, к чему придраться, мать же кормила её репой, как бы невзначай подкладывая сладкое, пока никто не видит.

Ничего не изменилось, и лишь Зое теперь знала правду.

Жарко.

Кажется, ей становилось всё хуже. Тая как воск и истончаясь, Зое куталась в одеяло, но это не слишком помогало. Из горла то и дело вырывался сухой, прерывистый и больной кашель. По счастью, приступ вскоре прошёл.

Тянуло чем-то съестным с кухни, но Зое не хотела есть, чувствуя, как некая неуверенность, с горьковатым послевкусием, скребётся где-то внутри.

«Нет-нет, всё обойдётся». Румянец всё сильнее приливает к щекам. Облака заалели, вторя ей и говоря о морозном следующем дне.

«В столице неспокойно», – пробурчал отец за стеной. Он не кричал, и лишь это заслуживало внимания.

– Брис из Арлема вернулся. Говорил, вновь по деревням ездить будут. Теперь и с пятнадцати лет забирают.

Звякнула нечто глиняное и хрупкое, это мать, вероятно, выронила тарелку.