Лица и маски

Там наверху, в комнате, ничего не стоило того, чтобы подниматься по лестнице под самую крышу, а немногие из имевшихся у нее украшений ― серебряное кольцо с аметистом и сердоликовые бусы ― были и так при ней.

Она подошла к конторке и постучала по дереву, чтобы разбудить портье. Тот с трудом протер глаза, зевнул и посмотрел на девушку.

― Я хочу уплатить за номер, ― сказала Наора, выкладывая на столик империал и большую часть мелочи.

― А до утра подождать нельзя было, ― пробурчал портье и полез в книгу записей.

― Значит, нельзя, ― ответила Наора.

Портье недоверчиво повертел в руках золотой, приложился зубом, пересчитал и сгреб мелочь. Потом он сделал соответствующую запись в книге, ткнул пальцем в строчку, где Наора и расписалась огрызком грифеля, покрытого облезшим лаком.

― Не подскажете, кто живет во втором номере? ― спросила Наора, возвращая грифель.

Она вовсе не ожидала, что заспанный портье ответит, тот, однако, проворчал недовольно:

― Во втором? Нету там никого.

― Как же так? ― удивилась Наора.

― Я видела…

― Утром как выехали, так никто еще не заселялся, ― безапелляционно перебил портье.

― Но я только что видела, что там горит камин! ― договорила все же Наора.

Портье посмотрел на нее недоверчиво, но, поняв, что его не разыгрывают, выбрался из-за конторки и взял лампу.

Наора не стала ожидать результатов расследования. Она и так боялась, что опаздывает. Заранее зябко поежившись, прежде чем открыть дверь, она толкнула тяжелую панель и шагнула в холод и неизвестность.

У входа в театр стояла небольшая карета, по зимнему времени поставленная на полозья.

На козлах скучал закутанный в волчью доху кучер, а рядом прохаживался человек в светло-сером плаще.

Заметив Наору, человек быстро пошел ей навстречу.

― Сударыня, вы рискуете простудиться! ― человек со знакомым голосом быстро сорвал с плеч плащ и, продолжая движение, накинул его Наоре на плечи.

Возможно, это выглядело бы навязчиво или чересчур фамильярно, но в движении его не было грубости или вульгарности, так что Наора, чисто по-женски захотевшая сделать противящееся движение, сдержалась.

Невольно она подчинилась его настойчивости ― просто нельзя было не подчиниться! ― и, сделав несколько шагов, оказалась в карете.

Провожатый заботливо подсадил ее и, едва она успела опуститься на сидение, укутал ноги согретыми грелкой мехами, устроил поудобнее, снял с нее промокшие, как оказалось, башмаки, ловко надел мягкие оленьи ботиночки и помог установить их в каретный «сапожок».