Риверхилл

Майло выставил финальную партию в дощатом ящичке и вышел к Элейн.

—Господи, только не эта маска! — стоило ему заметить тень птичьего клюва. — Зачем ты надела её?

— Не хочу, чтобы кто-либо видел, что сталось с моим лицом. Не хочу, чтобы думали, что болезнь добралась и до нас с тобой. Они и так слишком много о нас думают.

— В таком случае, я сотру эту грязь с твоего лица, и ты сможешь ходить свободно, — разомкнул он ремень маски и бережно снял её.

Обещать легче, чем исполнить это обещание. Нижняя половина лица изрисована чёрной сетью жил.

На лбу выросла плеяда гнойных прыщей, и Майло впервые заметил, что вывелась медь из её волос, ныне тёмных и сухих как дубовая кора.

— Нет, Майло, — Элейн улыбнулась, — дело не только в этом, — и резко посерьёзнела. — Ты говоришь, что маска страшная? Так и есть, я сама страшна. Эта маска как отражение моей сущности. Это лицо монстра. Я для них монстр.

Майло выкинул маску в угол и приложил ладони к её холодным щекам.

— А ты когда-нибудь задумывалась о том, что я тоже монстр? Но это не делает ни тебя, ни меня посланниками дьявольской Тьмы.

Мы здесь для того, чтобы служить Свету.

Она сглотнула, облизав треснувшие губы, и взяла его за плечи:

—Поэтому не трать этот свет на меня.

И с ящичком, заставленным пузырьками, она вышла на улицу, и лицо её снова скрывала ненавистная Майло маска. Пчёлами на мёд горожане отовсюду облепили Элейн. Горожане тянулись к ней как к святому лику, дёргали за платье, звали по имени. По имени, что стало синонимом спасения, а не синонимом проклятия.

Живые крики сливались с криками мёртвых и криками тех, кто не успел родиться.

Пузырьки смели стремительно. Элейн просила вернуть их, как только люди выпьют лекарство до дна. И зазвенело пустое стекло, но не прекращались дальние мольбы: больше Эликсира, больше, ещё!

—Следующая партия пока не готова! — перебивала Элейн толпу, пробираясь обратно. Но она не пускала, требовала ещё, больше!

Цепкая женская рука вытянула её к вывеске дома Майло, когда после короткого перерыва забил церковный колокол.

Лишь чудом можно объяснить, как ей удалось не уронить ящичек.

Элейн не сразу узнала женщину, что помогла ей выбраться. Крэя, дочь пекаря. Её опухшее лицо черно как уголь, платье в крови и саже, а из-за поседевших волос пробивались жидконогие грибы. И этот охрипший голос, которым она ныне владела, едва ли походил на настоящий:

—Элейн... Всё, что я наговорила тебе однажды — прости... Ты предупреждала о море, и он настиг нас. Наша вина, не твоя...