Бегство

Потом тот, что с моноклем, монокль отложил и, глядя куда-то поверх головы мальчика, отбарабанил, будто читал наизусть молитву, не придавая значения ее содержанию:

— Вы, называющие себя Уве Борга и Доминик делла Камберо, будучи обвинены в попытке ограбления дома трудолюбия Сен-Пеьра, сим признаетесь виновными. Приговор — год каторги и сверх того клеймение литерой «В» в правую руку. Наказание будете отбывать на плантации господина Луи Перрена.

Он еще не закончил говорить, как один из тюремщиков схватил Уве за руку и рывком заставил вытянуть ее на столе.

От неожиданности он дернулся, попытался было вырваться, но тюремщик держал крепко, да еще буркнул: «Не трепыхайся, только хуже себе сделаешь.»

Все произошло очень быстро. Кривым ножом вспороли рукав его рубашки, рывком обнажили руку. В кулаке второго тюремщика мелькнула штука, напоминающая штемпель с длинными стальными иглами, взлетела и опустилась. Предплечье обожгло болью; Уве с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы, а на коже стали наливаться кровью ранки, образующие букву «В».

Секунду спустя кровь побежала ручейками и закапала на стол, но руку все еще не отпускали. Тюремщик принялся что-то втирать в предплечье, отчего боль стала еще сильнее, а по доскам стола покатились те самые черные горошины. Уже потом Уве сообразил, что это был порох, а пока он изо всех сил стискивал зубы, чтобы не закричать. Наконец его отпустили, сунули в целую руку тряпку и толкнули к выходу.

— Промой и перевяжи, а то воспалится, — бросил ему вслед один из тюремщиков.

— Так, теперь второй...

— Сбегу ко всем чертям, — тихо, чтобы не услышали сопровождающие их люди помещика, ворчал Андре. — Десять лет горбатиться на плантации я не согласен. Не на того напали. В первый же день сбегу...

Уве рассеянно слушал его, глядя по сторонам. Повозка неспешно ползла по дороге, которую то и дело пересекали змеящиеся корни деревьев; озерца и болота, растущие прямо из воды огромные кипарисы, серебристо-серые, похожие на мох растения-паразиты, что оплетали их ствол и свисали с веток, как пряди седых волос.

Небо еле просвечивает сквозь кроны, тонко пищат москиты, кричат птицы. И одуряющая влажная жара, от которой трудно дышать.

— И хоть бы попали к хорошему хозяину, — не унимался вор. — В позапрошлый раз, помню, отправили меня в Рассветные Луга, к дедуле одному, дай ему Бог долгих лет. Работать, конечно, приходилось по-черному, зато кормили там от пуза, не били ни разу, а если кто-то заболевал, этот дед за свои деньги его выхаживал.