Солнечная капля

Белаве тут же хотелось начат ей перечит, сказав, что та живёт в хорошо укреплённом Дубровске, конечно, ей нечего страшится, но сумела заставить себя промолчать. А Миленька между тем продолжила:

— Да и слыхала я у болтливых наших девиц, что, мол, говорит мало-помалому это половчанка на языке нашем, вот успела Ратибору о себе кое-что рассказать…

— А как звать-то её? – проглотив застрявший в горле ком, перебила сестру Белава.

— Айлой зовётся она, - зачем-то улыбнувшись, ответила Миленька, - Сказывала Ратибору, что родители у неё померли давно, жила потом какое-то время с дедом и бабкой, да только те тоже с сего мира ушли.

Так и осталась она одна, пока не взял к себе её друг их семьи, да только плохо живётся ей там, мол, убираться заставляют да с детьми мелкими куковаться. У Ратибора, как ты знаешь, язык длинный на разговоры, вот и растрепал он своим товарищам, а те своими сестрицам, те — все остальным девицам. Чай, всё селение уже ведает эту славную былину.

Белава закусила губу, промолчав и даже прослушав всё ещё продолжавшую беспрерывно говорящую сестру.

Ей вспомнился Ратибор: его добрые и не менее любящее голубые глаза, его улыбка и счастье на лице, когда они вместе плясали в Купальскую ночь. Тогда же он признался ей в любви.

“Мне! Только мне! Не ей!” – надумывала про себя Белава, а вслух, сдерживая вновь рвущиеся на волю слёзы и гнев, сам себя страшась, произнесла:

– Я подумаю над твоими словами, сестрица.

Миленька была недовольна нерешимостью своей сестры, но виду никого не подала.

Уживаться с этой потерей предстоит ей, вот пусть сами и выберет все пути. Но на лице её красовалась полуулыбка, потому как в одном она была уверена наверняка: сестрица её, Белава, своего просто так не отдаст.

По древнему обычаю после венчания в честь жениха и невесты начинаются гуляния, которые могут идти два-три дня, а то бывало и всю седмицу.

Белава, стоя в сторонке под молодой берёзой и скрестив тонкие руки на груди, тихонько наблюдала за хлопотами младших сестёр Ратибора перед половчанкой Айлой, показывая ей все движения для антских плясок.

Девушка спотыкалась, а то и вовсе падала, но улыбка на её лице была искренна, а в чёрных глазах светились радостью.

Белаву же терзало жгучее чувство предательства и злобы в груди. В глазах её стояли на мокром месте, а вся она была словно не живая, словно пожухшая листва ранней осенью.

– Сказывала мне однажды бабка моя, что уж больно хитры и искусны в колдовстве эти половецкие девицы.