Ближе к свету, ближе к теплу

И пришла пора проводить его из этой жизни в большой, долгий путь. Ну а чтоб ему на пути грустно не было — вот, едим да пьём, да песни поём. Пусть видит, как мы за него рады, потому что рады мы искренне.

Удивился Взирающий. Видел он с неба все края, где люди живут, и везде о покойных плакали да убивались. Может, потому горе не забывает род людской, что они себе о нём постоянно напоминают? Может, потому ходит и дань собирает, что сами зовут и предлагают? Кто знает.

Но вернёмся к легенде. Утром, когда Взирающий засобирался в дорогу — ведь сколько ещё троп нехоженых и по эту сторону, и по ту! — упыряне выкатили ему санки.

Ну а что? Снег плотный, склон накатанный. Зачем зря сбивать опанаки, если можно прокатиться с ветерком?

Вот только на тех санках ещё и домовину с телом покойного собирались отправить. Потому как на горе земля вся промёрзла, а внизу ещё мягкая, тёплая — как раз чтоб похоронить честь по чести. Так может, вы, дорогой гость, и отвезёте? Не в службу, в дружбу. Заодно прокатите старика в последний раз: очень он санки любил, покуда жив был.

Говорят, Взирающий так хохотал, что вся Упырицка гора тряслась. Отсмеявшись же, произнёс: «Долгий путь не всегда в одну сторону ведёт. Пусть те, кто от вас уходит, возвращаются, заслышав зов. Впустую только не кличьте…» Попросил у селян ремень покрепче, примотал домовину к санкам, вскочил сверху — и лишь ветер ему в спину свистнул!

Сложив пальцы хитрой рогулькой, жрец прижал их ко рту и натурально засвистел. Да так, что зазвенели разноцветные стёкла в узких, берегущих тепло оконцах.

Мирча аж подпрыгнул на месте, уронив с колен шапку и варежки.

— С тех пор так повелось на горе, — продолжил жрец, явно довольный эффектом. — Когда на годоворот уходит кто в свой долгий путь, его домовину крепят к полозьям и спускают по накатанному к подгорью — в тёплую землю лечь. А ещё проводника выбирают, чтобы санками этими правил. Обычно кого помладше зовут, пошустрее да половчее. Ушедшего прокатит-проводит, да и сам в большую жизнь въедет.

И я так понимаю, завтра проводником станешь ты, Мирча.

— Вы-вы-выходит, ст-тану, — от неожиданного перехода на личности язык словно заплутал во рту. — Все т-так говорят…

— А сам что скажешь?

Жрец склонился поближе, и от взгляда его светлых глаз Мирче стало странно. Чудно. Невыразимо. Будто не человек сидел рядом, а спрыгнувшая с неба сила, для простоты надевшая человеческое лицо. Это заставляло душу плясать от восторга. Это пьянило крепче вина. Это пугало.