Ближе к свету, ближе к теплу

Словно почуяв, что творится с гостем, жрец отвёл взгляд и подышал на ладони. Вновь повеяло теплом, вот только на сердце тут же словно сугроб упал. Насупившись и втянув голову под башлык, Мирча проворчал:

— Ну выбрали же… Выходит, надо…

Ответный вздох прозвучал, будто в церкве за Мирчу одновременно переживало всё: и пламя в лампадках, и камни в стенах, и знак Взирающего, всеглядное око с навершия жреческого посоха. Сам жрец похлопал гостя по плечу, встал и махнул рукавом облачения, чёрного, как вороново перо.

— Ладно, не буду тебя томить. Знаю, не ко мне шёл. Иди, поговори с дедом.

Когда шаги за спиной отдалились, Мирча отлип от скамьи. Повертелся на месте, увидел искомое, засопел отчаяннее прежнего. Но ноги уже сами топали по узорчатому полу, а когда ладони коснулись гладких промасленных досок, по скуле скатилась незваная слеза.

— Здравствуй, деда. Я уже скучаю, — варежки снова прошлись по щекам, впитали влагу. — И я боюсь.

Тихо стало в церкве, ещё тише, чем раньше. Словно умолк ветер над горой, перестал испытывать стены на прочность мороз, да пригасли огоньки светильников.

— Мирча, ты, что ли? Проведать пришёл? Погоди, а плачешь-то зачем? Ну-ка постой, гляну…

Тишина. Тишина. Вдруг снова скрипнула крышка. Под сводами зарокотало, заухало:

— Да они там совсем с глузду съехали! Да не допусти Взирающий, предки ж засмеют! Все, до двенадцатого колена! Ишь, удумали, мальца проводником сажать, ровно куклу на сбитенник! Значит, так: иди к бабке моей.

— Не пойду, деда, — замотал головой Мирча. — Неправильно это. Взялся за гуж…

— А ежели убьёшься? — каркнули из домовины. — Зато с гужом в руке, верно? Правильно да полезно, э? Не-ет, я им внушу… Я им устрою…

— Да не убьюсь я! Что, санок никогда не видал? Что, по горе не летал? Ну деда!

Мирча заорал так, что в ближайших лампадках качнулось пламя. Заорал — и хлопнул себя по губам ладонью, оглядываясь: не придёт ли жрец, оттаскать баловника за уши? Но у того, видать, нашлись дела поважнее.

Некоторое время молчали все. Потом снова раздалось густое:

— Так чего ж ты боишься тогда, внуче? — голос загудел тише, рассудительнее: — Страх, он ведь дело полезное. Страх отделяет живого от мёртвого — ты уж мне в том поверь. Страх подсказывает мудрым, строжит легкомыслых, воспитывает храбрых. Волю ему только давать нельзя, вот как вину, например.