Сияющая перламутром. Рассказы

Как торжественный караул:

Никаких вольготных мечтаний!

Никакой пустой суеты! —

Только шорох незримых тканей!

Только вечный блеск красоты!..

Игорь Кобзев

Это может показаться невероятным, но я помню, как росток пробивался к свету. Напитанная влагой мякоть внутри ореха разбухла так, что створки скорлупы не выдержали и лопнули и тогда меж двух полушарий проклюнулся росток. Тайным знанием своего рода он знал, где свет, и настойчиво пробивался к нему. Земля питала его соками, и с каждым мгновением жизни он становился все сильнее и все упорней стремился ввысь – туда, где горячие солнечные лучи пробудят почки, где ветер приласкает первые его листья.

Мои легкие раскрылись вместе с первыми листьями ростка, и я закричала.

Никто из людей не помнит себя в младенчестве. Так устроена память, хотя, говорят, в ней хранится вся информация о человечестве с его самых первых шагов по планете. Возможно, и вся жизнь человека, начиная с первого вдоха, записана в закоулках памяти, но, видимо, Создатель решил, что ни к чему человеку помнить шок рождения, первые этапы осознания себя, и спрятал те мегабайты информации в дремлющих нейронах.

И только яркое эмоциональное воздействие некоего события, произошедшего в самом раннем возрасте, может стать доступным по жизни.

Я помню ту грозу: дождь потоком с небес, сумасшедший ветер. Шапка листьев напиталась влагой настолько, что я, не в силах удерживать ее, склонилась к земле. Порыв ветра – и хруст… Силы оставили меня.

Врачи суетились – капельницы сменяли одна другую, но они не могли убить инфекцию, из-за которой мой организм обезвоживался.

– Мы не в силах спасти ее, – молодой врач опустил глаза.

Мама схватила его за плечи и вглядывалась в его лицо так, словно где-то в самих его чертах пряталась надежда на жизнь, нужно только найти ее и прочитать. Но врач отстранился, прошептав: «Держитесь», и ноги мамы подкосились.

Ветер стих. Ненастье ушло. У ручья, где я понуро доживала считанные дни, появился осел с седоком.

Последний дремал, покачиваясь в такт шагов осла, но, как только упрямец встал, как вкопанный, вздрогнул и открыл глаза. Осел потянулся губами к моим поникшим листьям.

– Кхх, кхх, – старик пнул его пятками в брюхо; осел отошел на пару шагов, искоса поглядывая на меня. – Эхе-хе, что ж так склонилась, а? Поломалась?! – старик недовольно цыкнул, слез с осла, пошарил за пазухой и, выудив какую-то тесемку, поднял меня, приложил к слому палку и забинтовал.