Путь мира

Казалось, что душа Великой Герцогини распалась на две половинки: одна оставалась по прежнему холодной, рассудочной и жестокой, заботящейся только о своей выгоде и власти, безразличной к тем, кто был в этот момент рядом, и враждебной ко всему, что вставало поперек ее пути; вторая же, имевшая даже нежное женское имя, была теплой и мягкой, беспечной наперекор всему и ослепленной любовью, как бабочка свечой.

Только когда флаер сел на площадке Горного замка, Великая Герцогиня очнулась от раздумий. Две половинки души казалось наконец пришли к взаимоудовлетворяющему соглашению и перестали бороться друг с другом.

«Я буду приучать его к повиновению, приручая как дикого зверя и одновременно вытравливая из своего сердца эту глупую слабость. Он должен принадлежать мне душой и телом, а не я ему. Прочь все иллюзии: ломая его волю, я буду постепенно искоренять проклятое чувство и у себя. Да, поначалу мне будет больно смотреть на то, как он, униженный несвободой, постепенно теряет свое обаяние и красоту. Но это настолько растянется во времени, что постепенно он надоест мне и у меня появятся иные интересы.

 – Так звучал в ее мозгу голос рассудка. Но другой, нежный голос из глубины сердца тоже нашептывал свое: – Ах, Флорена, он снова будет рядом, все волнения и страхи позади. Главное – он снова с тобой. Ты опять сможешь видеть его, чувствовать прикосновения его мягких рук, разговаривать с ним, просто знать, что он жив, и думать о нем всю ночь напролет. Твое счастье опять будет с тобой, стоит тебе только захотеть этого. Оно будет бесконечно, а все остальное – ерунда.»

Остаток ночи Эмиль провел в темной, вырубленной прямо в толще скалы, камере. Архаичные кандалы, которые на него нацепили уже в подвале вместо обычных наручников, оказались так тяжелы и ужасно неудобны, что, чтобы не наносить себе ран их краями, он вынужден был лечь на холодный пол (в этой тюрьме никаких удобств, хотя бы в виде элементарного лежака, судя по всему вообще не было предусмотрено), лежать так, совершенно неподвижно, прильнув виском к твердому камню и дремать, сберегая силы и тепло.

Он понял, что наступило утро, услышав мерный шаг сменяющихся часовых, который глухо отдавался в камне, и открыл глаза. В его темнице все оставалось по-прежнему: света не прибавилось ни на йоту. Было похоже, что здесь совсем не имело значения, ночь сейчас или день. Тогда он закрыл оказавшиеся бесполезными глаза, и, чуть пошевелившись, сделал «вдох пробуждения», расправив затекшие руки и ноги.