На закат от Мангазеи

Может десяток-другой слов, не больше. Я там не долго жил, меньше года.

  - А меня научишь? – Иринья изогнулась еще больше, потягиваясь. Тонкая ткань сарафана обтянула тяжелые груди. – Эх! Как встречу Хорушку, да как удивлю его своими познаниями… Как по-тамошнему будет «Я»?

  - Ик.

  - А «тебя»?

  - Ю

  Иринья рассмеялась.

  - Как все просто. Ик ю. Ик ю! Словно осел икает. – Она подняла голову, придвинувшись ближе к Макарину. Ее широко раскрытые голубые глаза завораживали. – А как будет «люблю», дьяк?

  Макарин смотрел на нее холодно, стараясь не отводить взгляд и не краснеть.

  - Такого слова я там точно не слышал. Не до того было.

  - А я его знаю, мне Хорушка сказывал. Представляешь, по-тамошнему «люблю» - хуид ван. Смешно, правда?

  Она приблизила лицо, немного раскрыв пухлые губы, и прошептала: 

  - Хуид ван… Ик хуид ван ю… Знаешь, дьяк, меня так сладко Хорушка хуидванил… Я по нему скучаю.

  Макарин не выдержал и отвел глаза.

Девка опустилась обратно на шкуры.

  - Смешные вы все, москвитяне. Зажатые. Все-то у вас служба на первом месте. Не для себя живете.

  - Отец тебя, видно, мало порол. Наверно, ему было все равно, во что ты вырастешь. 

  - Ты лучше моего отца не трогай, дьяк. Он может и сошел с ума напоследок. Но всегда был хорошим человеком.

  - Хороший человек задумывается о том, как после него будут жить его дети.

  - А что не так? Я что не то делаю? А, знаю. Сбегаю от государевых дьяков.

Стреляю по дикарям. Раздвигаю ноги перед первым встречным иноземцем. Да, это мало согласуется с «Домостроем». А что делать? Сидеть дома и ждать, когда тебя, как корову, продадут какому-нибудь дряхлому хмырю? А потом годами терпеть его слюни, его сопли, его потные руки, рожать ему ублюдков и при первой возможности сбегать во двор, где тебя сладко отхуидванит какой-нибудь конюх… Или кузнец. Это по-вашему нормально, достойно. У вас же все бабы так живут. По крайней мере те, кому повезло. Остальные им завидуют. Нет, мой батюшка всегда говорил – делай что хочешь, и будь что будет. И мне его домострой гораздо больше нравится.

  Она замолчала, глядя на пробегающее мимо редколесье. Карликовые лиственницы одиноко торчали из волн травяного моря, будто иссохшие руки подземных демонов, кое-где прикрытые темно-зеленой шерстью. Плоская до того равнина уже начинала понемногу дыбиться пологими холмами, в низинах между которыми чернела стоячая вода.