Дело земли

И разве не выпали шестерки с первого же раза? Тут все кинулись поздравлять и чествовать Великого Министра — кроме принца Мотоката [75], который понял, что императором ему уж не бывать. И чего он так злился, спрашивается? Ведь даже если бы принц Нарихира родился девочкой, то ведь после него были еще принцы Тамэхира и Морихира, выходит — никак не могло случиться, чтобы глава податного ведомства сделался однажды Государем. Зачем же так изводить себя? И при жизни-то он не очень хорошо держался, после смерти же вконец соображение потерял.

Однако Райко, хоть и провел в государевой опочивальне тринадцать ночей с луком наготове, министра-безобразника так и не увидел. Наверное, тот успел где-то наслушаться о подвигах юного Минамото — не то от других призраков, не то еще где-то — и не хотел изведать, каков на вкус серебряный наконечник стрелы в тринадцать ладоней.

Надо сказать, что Райко этой частью своей службы тяготился менее всего.

По ночам он чувствовал себя полезным — даже в отсутствие призрака — уже хотя бы потому, что Государь, нервный и дерганый юноша, при нем успокаивался и засыпал с улыбкой на бледных губах.

Первое свидание с Государем удивило Райко. Юный Рэйдзэй мало походил на того Тэнно, которому подобали почтение и поклонение. Лицо у Государя было узенькое, и будь он человеком обыкновенным, Райко непременно подумал бы — «как у мышонка». Передние зубы, желтые и много крупнее соседних, усугубляли это сходство.

И усердное пользование пудрой не могло скрыть желтоватого оттенка кожи. Все придворные пудрились немилосердно — как видно, для того, чтобы не смущать юношу. Райко тоже приходилось пудриться во время дневных страж.

В первый день своего пребывания во дворце Райко был подавлен великолепием, а четверка и вовсе не знала, на земле она все еще или уже на горе Хорай [76] среди бессмертных. В сам дворец их, понятное дело, не пустили — но даже дворик перед Дворцом Прохладной Свежести, куда их привели, потрясал сердце и душу.

А что сказать о платьях придворных, о многоцветных рукавах из-под занавеси, за которой укрылись женщины, о великолепии ширмы, скрывающей лик Государя! Райко и так-то был неважным рассказчиком — а тут и вовсе чуть не потерял лицо от смущения. У всех остальных языки присохли к гортани, губы окаменели.