Дело земли

Дама Кагэро считается третьей красавицей в Столице, и я в ее тени — как маленький побег в тени цветущей павлонии. Вы бы и не заметили меня, появись я с нею радом. Да вы уже давно поняли, наверное — я не та, за кого выдаю себя. Ах, как страшно мне это писать — видите, поплыла тушь, у меня дрогнула рука? Наверное, добравшись до этого места, вы скажете себе: что за девица: бесцеремонная, да еще и неряха! Надо бы перебелить это письмо — но поверьте, я не в силах дважды заставить себя вывести эти слова: я не та, за кого себя выдавала.

Это ужасно. Я читала ваши пылкие признания даме Кагэро и думала — это краденое, это мне принадлежать не должно. Если вы теперь отвергнете меня — я, наверное, все-таки не умру от печали, и моя боль будет не более чем заслуженной карой за мой грех, но все же утром, спрашивая себя "зачем жить", я не смогу дать себе иного ответа, нежели "для отца". Поверьте, если меня и можно оправдать — то разве только тем, что не праздное любопытство толкнуло меня на этот шаг, а моя к вам любовь.

Ведь и лягушка,

Любуясь лунным светом,

Надеется

Пускай лишь отражения в воде -

Но все-таки коснуться.

Умоляю вас, каким бы ни был ответ — дать его как можно скорее. Если вы меня отвергнете — а я знаю, что так и будет, вы ведь влюблены в даму Кагэро — это все же лучше, чем мучиться неизвестностью.

Весенний снежок в тени павлонии…»

Бедная барышня. А все из-за того, что он решил продолжать игру и не сказал прямо, что разгадал ее обман.

Но больше он уж не будет ее морочить.

— Садамицу, дай письменный прибор.

— Вы бы поели сначала, — вздохнул самурай.

Пока Садамицу растирал тушь, Райко, не чувствуя вкуса, опустошил поднос, а потом тщательно вымыл и вытер руки. Приготовил листок бумаги. Взял кисть. Бросил мимолетный взгляд на рассыпанный ворох цветных листков, улыбнулся и начал:

«Получив ваше письмо, я не посмел упрекать вас ни единым словом, но упрекал единственно себя — за жестокость.

Я уже давно понял, что отвечает мне не дама Кагэро — и должен сделать встречное признание: переписку с нею я затеял не от большой любви, но от большой глупости.

Сейчас передо мной рассыпаны письма, подобные летним цветам и видом и ароматом. Не так давно я читал их — но теперь могу, не раскрывая, предсказать, что в любом из них, не хуже Абэ-но Сэймэя. Они составлены по правилам хорошего тона и полны самых изысканных стихов — и оттого все одинаковы.