Дело земли

Его любимая флейта — Коленце сверчка — заботливо укутанная шелком, лежала на подставке перед божницей. Хиромаса поклонился ей в землю — и только потом, благоговейно сняв с подставки, развернул три покрова.

Музыку легко дарить, легко отдавать: звон ручья, пение цикады, лист, сорвавшийся с ветки, живет, пока звучит. Люди смертны, и дела, и города, но способность понимать и слышать не проходит, не знает смерти, не имеет конца, кроме конца мира. А, может быть, и там, в нигде, держась ни на чем, будет еще лететь высокий яростный звук, мелодия старого сражения — и та же сила, что во всех делах держит руку жизни против смерти, будет слышать ее, уделит ей от себя, не даст пропасть…

Он опустил флейту.

И все то время, что он шел назад, так же медленно и спокойно, ему казалось — конечно, только казалось — что последняя трель все еще висит в воздухе, не нуждаясь в инструменте, не нуждаясь в человеке, отвечая «да».

* * *

Демоны подземного мира оказались совершенно нестрашными. Ну, быкоголовые. Ну, конеголовые. Но что такого в быках и лошадях? Тем более, что эти были откормленные, ухоженные, с чистой блестящей шерстью и до блеска отполированными копытами и рогами.

Кто бы за внешний вид подземной стражи ни отвечал, дело свое он знал хорошо. И пока Райко влекся за ними сквозь плотное черное и красное, которое не обтекало его, а скорее, проходило насквозь, он думал, что, может быть, демоны страшны для живых, потому что принадлежат совсем чужому, а покойник, который находится с ними в одном мире, их пугаться не будет — а может бояться разве что какого-нибудь зла от них. Стража — она и в подземном мире стража.

Страха-то не было, а вот противное чувство какое-то было. Именно противное — чувство противления. Райко испытывал отвращение к этому месту и чем больше прояснялось перед его глазами — тем больше возрастало отвращение. «Может, это оттого, что я все-таки еще жив»? — подумал он, очутившись у основания громадного трона из черепов.

— Ну!! — громыхнуло сверху так, что у Райко заложило уши. — Кого это вы приволокли? Опять живого? Сколько раз вам говорить, остолопы: не водите живых, не водите!

Хрясь! Хрясь! Хрясь! — огромный жезл в такт словам хлестал согбенных демонов по головам и плечам, а те монотонно гудели:

— Простите, Владыка! Простите!

Полководец Пяти Дорог тоже был каким-то совершенно нестрашным.

Большой, красный, шумный. Но если выбирать между ним и господином Правым Министром, да и Левым тоже, к слову сказать, так загробный судья выходил много приятнее.