Дело земли

Просто земля, просто корни… даже смерть не такая уж страшная вещь, если все, до последней травинки, потом рождаются заново. Болезненная — трудно покидать то, к чему привязался сердцем, трудно оставлять тех, кто любит тебя и зависит от тебя — но не безнадежная. Слива отцветает быстро, но цветет каждый год, вновь и вновь. Кто добавил зло туда, где его не было?

— Твой прародитель, — раздался со всех сторон шепот. — Мужчина.

Райко сразу понял, что это говорит не дочь художника и не кто-то третий. Это сама земля шелестела голосом осыпающегося песка.

— Ваш божественный супруг? — спросил он. Голос звучал слабо, почти жалко.

— Предатель, — усмехнулась земля, раздаваясь в стороны. — Предатель и трус. И все вы таковы — от него и поныне.

Райко потерял стены, за которые держался — и сразу же почувствовал себя неуверенно. По дуновению теплого, влажного воздуха он понял, что здесь простор — но тьма не стала реже ни на мгновение. Дочь художника взяла его за руку и воскликнула, призывая кого-то:

— Кагуцути!

Вспыхнул огонь.

Вялый, синий, он еле трепетал над сложенным у алтаря очагом. При его свете Райко сумел кое-как разглядеть пещеру — вернее, ничтожную часть ее, не более пяти шагов от одного края светлого круга до другого.

В темноте возникло шевеление — и Райко увидел внезапно, что они с дочерью художника со всех сторон окружены людьми. Бледные плоские лица таращились отовсюду, куда ни кинь взгляд — и ничего нельзя было прочесть по этим лицам, бесстрастным и безумным. Мужчины и женщины — одинаковые белые пятна, и дети отличаются от взрослых лишь ростом.

— Матушка, — сказала дочь художника, — я привела себе супруга.

…Муж отвернулся от нее. Если я отвернусь от ее служительницы… но какая разница? Мне не остаться в живых, в любом случае.

— Простите, госпожа. Я сожалею о вас и не испытываю к вам ненависти. Но я не возьму вас в жены.

— Ты полагаешь, — прошелестела темнота откуда-то из-под свода, — что твои желания что-то значат?

Сгусток тьмы спустился пониже. Райко увидел её. Даже не её — а её глаза: восемь плошек, отсвечивающих синим, каждая — с его ладонь размером.

Потом он разглядел и всё остальное.

— Вы никогда не спрашиваете нас. И теперь, когда ты в нашей власти, мы не будем тебя спрашивать.

Сэйсё-доно… что бы вы сказали этому существу? Богине, превратившейся в чудовище? Мучающей других, потому что ее мучили? Может быть, вы бы нашли слова. У меня их нет. Я только знаю — теперь — точно знаю: это не справедливость. Так нельзя. Нельзя передавать дальше.