Кузнец

Хотя заснул поздно, встал с первыми петухами. Наскоро умылся, оделся и позвал Гришку. Попросил найти даура из тех, что с нашими сроднились. Искал долго. Видимо, бегал по деревням. Не самый ближний путь. Но вернулся с даурским мужиком. Звали того Ерден. На их языке – драгоценный. Ну, поглядим, что тут у нас за бриллиант прячется. Как положено, осведомился о здоровье, о благополучии семьи и рода, потом и к делу перешел.

- Пришли – говорю – в наши земли худые люди. Нападают на наших и на ваших людей, убивают, а потом сбегают.

Поймать их не можем. Вы здесь местные. Каждую тропку знаете, каждый ручей. Скажи всем своим, что в деревне живут, и тем, кто ясак платит, что тот, кто укажет, где враги прячутся, получит лучший меч, который сам выкую, золотую монету и семья его год ясак платить не будем. Мне же он станет близким другом.

Даур помолчал. Не прилично у них сразу отвечать, тем более, сразу соглашаться. Серьезный человек подумать должен.

- Хорошо, - говорит – Я передам. Этих людей мы найдем.

А ты их убьешь. Ты сильный. Тебя дух Амура любит.

Ну, за духа отдельное спасибо. А в остальном, будем надеяться. На том и распрощались. Оставалось только ждать. Вот уж, что я не люблю, так это ждать впустую. Походил по комнате. Легче не стало.

Пошел к Макару. Благо его дом был недалеко. Впрочем, городишко маленький. Здесь все недалеко. Он едва встал, сидел пил никанскую настойку, так казаки называли чай. Отходил от вчерашних посиделок. Вот молодец парень. И в походы все вместе ходим, и бойцов своих, теперь уже целую сотню учит.

А успел среди переселенцев невесту найти. Не Венера Милосская, но вполне справная баба. Хозяйка, говорят, ладная. Его явно любит и гордится им. Не то, что я – головка от пылесоса. Ладно. Хватит завидовать чужому счастью. По делу шел.

***

Ох, вчера погуляли. Дружки-то сразу за чарочку. А я с отрезом шелковым, да колечком заветным к Глашеньке. Отвел ее в сторонку, за руку взял, колечко на палец одел. Нету, говорю, мочи моей терпеть.

Походы мои никак не кончаются, а сердце болит. Пойдешь, говорю, за меня замуж? Она глазки в землю. Покраснела так, все платок теребит. Говорит, ежели батюшка дозволит, то пойду. Говорю, а люб я тебе? Она совсем красная стала. Говорит, люб, да обняла так, что я аж отрез шелковый, что для нее нес, выронил.

Тут меня и совсем проняло. Подхватился я, и бегом в городок. Там наши все в приказной избе сидят, думу думают. Мне бы с ними думать, а сил нет.