Хроники вечной жизни. Иезуит

Ты же видишь, я не бросил тебя в трудном положении, напротив, сознался ради вас в грехе отцу Бернардо.

Довод Лукрецию впечатлил.

– Значит, нам придется расстаться? – помолчав, уточнила она.

– Увы, милая, дальше мы встречаться не можем. Потерпи, как только закончу обучение, я вызову тебя, и мы будем вместе воспитывать нашего малыша.

– Что ж, выбора у меня нет, – она горько усмехнулась. – Я похожа на того китайского кота из Венеции...

– Какого кота? – не понял Стефанио.

– Есть притча о коте, которого один бедный китаец привез в Венецию и подарил дожу.

Кот избавил дворец от мышей, и обрадованный дож наградил китайца золотом. Тот вернулся домой и похвастался соседу богатством. И сосед решил: коли в Венеции так щедро платят за облезлого кота, то за шелка он и вовсе сможет выручить огромные деньги. И повез их в Венецию. Дож был в восторге и предложил за шелка отдать самое дорогое, что у него есть. Продавец, не думая, согласился, и так облезлый кот снова вернулся в Китай.

Стефанио улыбнулся.

– Забавная притча.

Ты похожа на кота, потому что снова возвращаешься туда, откуда пришла?

– Да.

– А мне кажется, что этот кот не ты, а я – ведь я оказался совсем не тем, кого ты ожидала.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Лукреция уехала, и Стефанио впал в уныние. Его не радовало ни первенство в учебе, ни походы в "Золотую форель". Он безмерно тосковал по возлюбленной. Мир словно разделился на две части: в одной, яркой и прекрасной, жила она, в другой – серой и безрадостной, помещались все остальные.

И теперь Стефанио жил в этой второй половине, ничто не могло быть хорошим без нее, а самый солнечный день казался мрачным и хмурым.

И еще одна мысль внезапно встревожила его: чем больше он думал о "неизгладимой печати", тем страшнее ему становилось. Как человек, изучавший богословие, он знал – крещение, конфирмация и рукоположение оставляют в душе человека след, который не может исчезнуть. То есть, однажды приняв сан, останешься священником на всю жизнь. Но применительно к себе он задумался об этом только сейчас.

"У всех одна душа и одна жизнь. А у меня? Душа одна, а жизней много. Значит, я теперь до скончания веков не смогу в глазах Господа быть мирянином и должен носить сутану? А крещение? Его нельзя повторять дважды. Меня крестили, когда я родился, а вторично я пошел на это сам, будучи Димитрием. Простит ли мне Бог этот грех?"

Подобные мысли не способствовали хорошему настроению. Чтобы отвлечься от мрачных дум, он все время посвящал учебе.