Тракт. Дивье дитя

– Я тебе слово даю, самое верное – вреда от меня вам не будет. Не серчай на меня… - и шепнул Симке: - Никуда я от тебя не денусь, не бойся.

     - Нынче Лукерья в лавку за сахаром приходила, так мне сказывала, - сказала Матрена холодно. – Лукерья мно-огонько знает, чай, еще бабка ее знахаркой была – и все с молитвой, не то что… Вот Лукерья и сказывала мне, пусть, бает, он крест покажет, коль ты опасаешься… а коли потерял, отчего новый не купишь?

    - Деньгами не богат, - рассмеялся Егорка.

– Ты б, Матрена, лучше делом каким занялась, чем пустяки слушать. Мы с Симкой хлев-то соломой ухитили, да жердями закрепили ее, чтоб корове тепло было – может, еще что сделать надо? Ты распоряжайся…

     - Надо дров привести, - сказала Матрена с сердцем. – Да на чем только? Телега есть, да без колеса, а в телегу я, что ль, запрягусь-то? 

     Симка фыркнул.

     - Чай, придумается что-то, - беспечно сказал Егорка и вытащил скрипку из футляра.

Ворона подошла, стуча лапами по лавке, и уставилась черным веселым глазом. 

 Лаврентий ушел из дому, когда все улеглись спать. 

     Ночь была пронзительно холодна и сладко пахла лесом и морозом; полный месяц, яркий, как новенький гривенник, в розовом морозном круге, неподвижно стоял над деревней в ледяной тишине. Его свет отбрасывал от предметов длинные тени, как свет небывалого фонаря. Пронзительное оцепенелое безмолвие лежало над миром, будто Лаврентий был один на целом свете.

 

     Лаврентий прошел по тракту. Деревня спала глубоким сном; еле теплилось окошко на постоялом дворе, тускло светил фонарь около коновязи, но ничто не шевелилось вокруг, даже собаки не брехали, будто Лаврентий превратился в собственную тень, не имеющую ни запаха, ни плоти. Только стеклянный скрип снега под валенками нарушал этот морок и стылую мертвенную тишь.

     Лаврентий вошел в лес, как в храм. 

     Заиндевелые стволы деревьев серебрились в лунном сиянии.

Снег сверкал, как крошеное стекло, и пел, свистел под ногами; ни одной малой тучки не стояло на небе, черном, бездонном, засыпанном холодным острым крошевом звезд. Месяц смотрел с высоты, ожидая чего-то – Лаврентий вспомнил, что такой холодный яркий зимний месяц старики называют «волчьим солнцем», и у него захолонуло в груди. 

     Ноги сами несли его в чащу.