Тракт. Дивье дитя

     Егорка подошел к стойке, за которую снова уселся Устин Силыч, и заговорил с ним о комнате. И уже когда за комнату было заплачено, и Егор, прихватив скрипичный футляр, к огорчению посетителей трактира, направился к лестнице, Гремин почти крикнул ему вдогонку:

     - Ну ладно, Георгий, а деньги? И слава! Неужели вам все равно?!

     Егорка усмехнулся.

     - Влас вот говорит, сударь, что деньги, мол – вода. Притекли – утекли... Да сказать по чести, много ль надо человеку-то? А слава.

.. Коль в кустах черемуховых, у околицы, соловей заведется да петь станет, все в округе прознают да слушать придут. Вот и слава. Доброй ночи вам.

     Гремин хмыкнул и отвернулся. Егорка ушел наверх, а оставленное им общество принялось договаривать начатые разговоры и допивать остывший чай и согревшуюся водку.

     Вороной, почуяв жилье, ржанул с привизгом – и понукать не пришлось, сам ускорил шаг. Федору тоже было радостно увидеть огоньки в глухой темноте; задержались на заимке, возвращаться пришлось затемно.

Да что с того? Лошади быстрые, люди верные, рука – того вернее: ружье английской работы не по зверю, ни по лихому человеку осечки не даст. Одно худо – сыро да холодно. Осень, север – лес к гостям неприветный.

     Федор спрыгнул с вороного у коновязи, бросил повод Игнату в руки, поежился – дождь моросил – и поспешно вошел в трактир, в тепло. По позднему времени местные мужики разбрелись по домам, а проезжающие ушли по комнатам; Устин Силыч дремал за стойкой, сдвинув очки на лоб.

Услыхав хлопнувшую дверь, он встрепенулся.

     - Ох, ты, Господи, - пробормотал, возвращая очки в обычное положение. – Грех-то какой... Чуть гостей не проспал… Милости просим, Федор Карпыч, завсегда рады! Поздненько вы нынче пожаловали, чай, дел в тайге много?

     - Много, Устин, - Федор придвинул к стойке табурет, уселся. – Плесни-ка мне хрустальной, замерз я. 

     Устин Силыч придвинул рюмку водки, тарелку с хлебом и ломтиком балыка, нагнулся с угодливой миной.

Федор проглотил водку одним глотком, откусил хлеба. Посидел молча.

     - Чай, устали, Федор Карпыч? – умильно спросил Устин. – Ишь, погода-то...

     - День задался тяжелый, - сказал Федор. – Рабочего на вырубке бревном ушибло, на прииске бадья сорвалась... Понедельник, он понедельник и есть, - усмехнулся, потянулся всем телом.