Тракт. Дивье дитя

Троица ей снилась, яркая весна: как девки венки плетут да рядятся… как скитской Лешка, шут, в сарафане да в платочке, причитает: «Девушка я бессчастная, никто меня замуж не берет», - парни хохочут, а сама Аришка доплетает веночек, глядит, не идет ли Демьян, да поет: «Распосею свое горе по чистому полю… Уродися, мое горе – не лен, не пшеница, уродися, мое горе – трава муравая…»     

      Лететь сквозь вихрящийся мрак сладко было и грустно.

      Снегопад за ночь улегся. Утро пришло серенькое и мягкое; солнце слабенько просвечивало сквозь небесную муть, а снег под ним лежал пышный да рыхлый и под валенками не скрипел.

     Лаврентий спозаранок ладил во дворе сани, когда Игнат окликнул его через плетень.

      - Здорово, Битюг! 

      Лаврентий выплюнул пяток мелких гвоздей, которыми хотел закрепить полость, взглянул исподлобья, боком – как зверь бы его посмотрел:

       - Лаврентием звали.

       Игнат рассмеялся.

       - Да брось! Вся Прогонная тебя Битюгом зовет – и дельно. Ты же, говорят, можешь мирского быка голыми руками на землю повалить – или болтают?

       Лаврентий в сердцах швырнул в сани молоток.

       - Болтают. Выходь на поодиначки – сразу и сам узнаешь.

       Игнат, смеясь, заслонился ладонями.

       - Нет уж, мне еще жизнь дорога! Да ты не болтай зря – я ж по делу пришел. Охотишься?

       - Тетерок с зайцами бью иногда.

       - А крупного зверя? Волка?

       Лаврентий запнулся на вдохе.

       - А на волков в одиночку не ходят.

       Игнат ухмыльнулся, пожал плечами:

       - Так соберем мужиков, за чем дело стало! Волков развелось – к самой деревне подбираются.

       Лаврентий отломил от растрощенной жерди длинную щепку, сломал ее пополам и снова пополам.