Тракт. Дивье дитя

Да, Симка?

     Симка ответил жарким преданным взглядом, а Матрена совсем смешалась.

     - Да зачем я тебе... – начала она и умолкла в смущении. 

     - И зачем ты мне, душа живая, - Егорка только вздохнул. – Чудачка ты, Матрена. Зачем одна душа другой? Заповедано так, вот зачем. И я не в полюбовники к тебе прошусь, а в жильцы. 

     Матрена взглянула с неожиданной насмешкой.

     - Никак, все деньги до копейки нам с Симкой отдал, а теперя жить нечем?

     Симка переплел пальцы и воздел глаза горе, изображая крайнее негодование.

     - Нелепая ты баба, Матрена...

     - Чего ж набиваешься к нелепой-то? – в голосе Матрены появился неожиданный привкус яда. – Другую найди!

     Егорка рассмеялся.

     - Аксинья-то, дурища, злую подлость несла – а ты и поверила? Или... – он внезапно посерьезнел. – Ты что ж, Матрена, вправду.

     Матрена взглянула на него – и опустила глаза.

     - Да живи, окаянный, - буркнула она себе под нос. – Живи, аль тебе места мало! Тебе ж, дураку, хуже – чай, даром дразнить станут. Живи!

     - Я с Пантелеем уговорюсь насчет коровы-то, - сказал Егорка, чувствуя жар Симкиного стыда. – Может и еще чем помогу...

     - Помогальщик, - фыркнула Матрена и ускорила шаги. 

     Егор не попытался ее догнать.

     Кузьмич возвращался с прииска, когда начали сгущаться сумерки, но настоящий вечер еще не наступил. 

     К вечеру небо прояснилось; над черной дорогой розовела, золотилась холодная заря. Скорченные темно-синие тени пролегли от черных стволов, рыже мерцала между ними земля, усыпанная хвоей. Предвечерний час был настороженно тих, нежно прелестен – и отчего-то в этом прозрачном, влажном душистом воздухе висела непонятная тревога, тоска, от которой щемило сердце.

     Кузьмич, впрочем, не так был устроен, чтобы размышлять над этим состоянием. Золота северных небес он не замечал, потому что это было не то золото, с которым он умел и любил иметь дело. Тот трогательный северный тон, ту трогательную беззащитность мира, его наивную северную прелесть, которая волнует имеющих душу, он воспринимал, как докучливую головную боль и некоторую тяжесть в желудке.