Тяжёлый день лета 1808 года.

Правая дужка, согнутая, вмялась в висок, не проломив кость, но содрав хороший кусок кожи. И всё-таки женщина выглядела куда как лучше своих спутников. 

- Шарль… - Подсунув под голову женщины мягкую скатку, поданную одним из солдат, Буле обратился к адъютанту. - Скачи в лагерь, найди там женщину… Какую-нибудь маркитантку, и ещё кого, чтоб крови не боялась. Кто-то должен её осмотреть. – Капитан кивнул на раненую. – Одежда цела, но могут быть переломы… Ну и врача, само собой, если он никуда не делся…

Незнакомка вдруг судорожно, со свистом вздохнула и подняла веки.

Буле чуть не отшатнулся – окружённые сеточкой кровоточащих порезов глаза несчастной светились. Радужки горели мертвенным, бледно-зелёным светом. Капитан вспомнил, что очень похоже фосфоресцировали диковинные южные грибы, виденные им однажды в аптекарской лавке – только тогда это было слабое мерцание в тёмном углу…

- Капитан… - Хрипло произнесла женщина, сфокусировав взгляд на офицере. – Ну… как… Получилось… у нас?

- Если вы о чудовище – более чем получилось.

– С чувством ответил Буле. – Оно просто лопнуло, как переполненный бурдюк. Не знаю, что вы за оружие применили, но оно сработало. Правда, боюсь, отдача оказалась слишком сильна. Ваши спутники… 

- Вот как… - Раненная опустила веки и несколько минут лежала недвижимо. Когда она вновь открыла глаза, они были нормального голубого цвета – от гнилушечного свечения не осталось и следа. 

- Мне нужно написать письмо.

Прямо сейчас, пока в сознании… Пока могу. – Сказала женщина чуть окрепшим голосом. 

- Э-э… - Буле замялся. – Боюсь, не можете… Вы же правша?

Женщина нахмурилась и с кряхтением приподняла голову со скатки. Посмотрела на свою обгоревшую руку. Неожиданно криво усмехнулась:

- Вот дьявол… А я-то думаю, чего всё тело болит, а она – нет. Тогда я надиктую. Срочно. – Она откинулась на одеяло. – Надо успеть. Скоро почувствую боль… Вы же грамотны?

- Да.

- Вот вы и запишете. Письмо доставите в Париж, по определённому адресу. Без промедления. А если я выживу и поправлюсь, то туда же отвезёте и меня.

- Но… мадемуазель… Париж ведь оставлен. Там уже с полгода даже бродяг нет. 

- Ну… - Страшноватая ухмылка на бледном, окровавленном лице сделалась шире. – Кое-кто там всё же есть… 

Радуга, рождённая кровавой взвесью, побледнела настолько, что её едва можно было разглядеть.