Зеркало и чаша

Не в зеркале, но в воображении она видела его уверенное лицо и насмешливо прищуренные глаза. — Ты ведь этого хотела. Говорила, что ты не хуже мужчин, что умнее Буяра и знатнее меня, тебе и править. Ну и правь. Я-то чем тебе мешаю?»

«Хотела! — гневно ответила Избрана, и потянуло обернуться: казалось Зимобор стоит прямо  за плечом. — И не жалею! Это тебе стыдно, что сбежал! А я ничего не боюсь! Я вам всем еще покажу!»

«Ну, покажи, — невозмутимо согласился невидимый Зимобор. — Так и будешь всю жизнь всем доказывать и сама с собой воевать? Так и проживешь жизнь на войне.

Это и есть твое счастье?»

Ответить на этот бессовестный вопрос Избрана не успела — опомнилась. В ужасе, как будто ее могли укусить, отстранила зеркало и положила его гладкой стороной на стол. 

Она видела Зимобора! Она видела брата и даже говорила с ним! Его голос, так хорошо знакомый, звучал у нее в ушах. Прав был этот старый пень! Блюдце ― волшебное! Но это открытие не порадовало, а еще больше испугало Избрану.

Брат, о котором она старалась не думать, вдруг оказался совсем рядом с ней. Она видела его — так, может быть, и он видел ее? И он теперь знает, как трудно ей приходится? 

Нет, нет! Избрана затрясла головой и даже зажала уши руками. Ей померещилось. Она слишком устала сегодня, и старик слишком расстроил ее своими глупыми предсказаниями. Белый конь Перуна обещал ей победу, и следует помнить только об этом, а все остальное выкинуть из головы.

Избрана торопливо завернула зеркало в полотно и спрятала на самое дно ларя.

И без него забот хвататет. 

***

Избране пришлось изрядно помучиться, принимая решение: идти или не идти самой с войском. Благоразумие говорило за то, чтобы остаться в Смолянске: если она пойдет в поход, то народ неизбежно заговорит о «мече в руке женщины» и о «Марене на ее коне». Но внутренний голос подсказывал другое решение. Княгиня не хотела признаться даже самой себе, что из дома ее гнал смутный страх. Она боялась и отпустить бояр с войском в поход без присмотра, и остаться в Смолянске без войска.

Смолянск не слишком-то обрадовался известию, что верховный жрец схвачен и по приказу княгини брошен в поруб. Бояре промолчали — Громан был сам виноват, не вовремя взявшись пророчить поражение в походе. Даже Секач смекнул: если в неудаче понадобится виноватый, лучше пусть это будет жрец. Народ поворчал, покачал головами, почесал в бородах, но удальцов, готовых возмутиться громко, не нашлось.