Первое копьё: Алтарь Убиев

В-третьих, все синие волансы, которые удастся собрать, едва ли смогут зарядить хотя бы сотню стрел или дротиков. Но это еще не все. Сами по себе синие волансы разряжаются с необычайной быстротой. Две недели — и этот наконечник сделается обычным железом, разве что искру пустит при попадании в цель. А все захваченные волансы, что у нас есть, превратятся в обычные куски горного хрусталя.

Он поерзал на стуле, ища наименее мучительное положение для своей больной ноги и стиснутого тораксом туловища, отхлебнул подогретого вина и сказал:

— Нужно добраться до истока.

Понять, где и как заряжают эти волансы.

Германик медленно кивнул, передавая стрелу обратно Ригиду.

— Так это не из того месторождения, которое мы утратили после предательства Арминия?

— Нет. Говорю вам, существование таких камней противоречит самой природе вещей. Они должны были уже разрядиться, где бы ни залегали. Если они зарядились от более мощного камня — то от чего зарядился он? Ничто в мире не исчезает бесследно и не появляется ниоткуда, как доказал Архит.

— У него есть оговорка: «Разве что по воле богов», — возразил Кастор Филиппиец.

— Есть, и что? — Ригид не собирался скрывать раздражение. — У богов свои пути. Мы не можем вопрошать у алтаря, каким образом треклятый Кузнец заряжает свои камни.

— Но мы можем вопросить Посвященного, не так ли? — Германик, по своему обыкновению говорил негромко, но в его голос начинали вслушиваться, стоило ему разомкнуть уста.

Легаты и трибуны переглянулись.

До сих пор на вечерних советах о Стефане не вспоминали.

То есть, все, конечно, были рады, что он спас город, но, за исключением трех-четырех человек все еще больше радовались бы, если бы он, совершив свой подвиг, отошел в Элизиум или в свиту Девы или куда там отходят Посвященные, когда бог решает, что их срок настал. Живой Посвященный создавал страшно много затруднений. Да что там рассказывать, еще живы были старики, помнившие Юлия Цезаря, чье имя носил Германик. Посвященный Юпитера, давайте уж будем откровенны, прикончил республику и оставил после себя хаос, из которого Октавиан вытащил уже… нечто совсем другое, у Ригида не было подходящего слова для этого. Можно спорить до хрипоты и убивать друг друга из-за того, на благо Риму были деяния Цезаря или нет. Одно неоспоримо: он слушал только своего бога, и никого более.

То же можно сказать о любом Посвященном: этот человек знает лишь одну волю: своего бога. Что, конечно, очень благочестиво, но в жизни и в политике зачастую весьма и весьма неудобно.