Оттенки серого

Мистер Уайт откинул железные крючок и скобу, отворил дверь. Внутри тихо плакал, уткнувшись головой в колени, мальчик. От него пахло мочой.

— Эй, — окликнул дозорный осторожно.

Дитя испуганно дёрнулось.

— Я не причиню тебе зла. Не бойся, всё кончилось.

— Они ушли?

— Кто?

— Не знаю. Они так жутко смеялись. А миссис Мардж и остальные кричали, выли, падали, бегали, — мальчик всхлипнул. — Долго… Потом всё стихло.

— Сколько же ты тут сидишь?

— Не знаю, сэр. Тут нет окон, чтобы считать дни и ночи. Они живы?

Мистер Уайт помотал головой, и мальчик зарыдал.

— Как тебя зовут?

— Мэтью, — сквозь рёв выдавил мальчик, — Нонейм. Неужели все… все мертвы? И Билли? И крошка Нэнси?

— Увы, мой милый друг. Вставай, ты наверняка голоден. Как ты тут оказался?

— Миссис Мардж. Она наказала меня. За побег. Кто же это был, сэр? Кто мог поднять руку на кроху Нэнси?

— Не знаю, Мэтью, не знаю.

? ? ?

Если, прогуливаясь по Чейни-уок, вы слышите переливчатые мелодии фортепиано, знайте: сэр Джереми Акройд дома, работает и принимать гостей не расположен.

Именно на такой час пришёлся визит мистера Уайта, и потому маг в нерешительности застыл на пороге. К счастью, дилемму разрешил дворецкий Акройда. Старый оборотень унюхал постороннего и отворил дверь.

— Добрый день, мистер Уайт.

— Добрый, Арнольд.

— Сэр Джереми скоро будет обедать. Желаете подождать?

— Твой господин опять заперся? Что он там делает? Вынашивает план по захвату мира?

Лицо дворецкого сохранило невозмутимость.

Уайт вообще не припоминал, чтобы Арнольд когда-нибудь улыбался. Видимо, годы давали о себе знать.

В гостиной личный музыкант Акройда наигрывал ноктюрн Шопена. Сэр Джереми был промышленным магнатом и владел огромным состоянием, так что мог позволить себе содержать не только музыканта, но целый театр.

Если бы вы столкнулись с Джереми Акройдом на улице, то вряд ли узнали бы в нём хваткого предпринимателя, покровителя наук, члена Королевского и Географического обществ и заметного политика, убеждённого вига.

Вы увидели бы молодого, лет двадцати пяти джентльмена с совершенно гладким, без намёков на щетину, лицом. Его худоба и очерченные тенями глаза навели бы вас на мысль, что джентльмен болен, или же его дела идут из рук вон плохо. Впрочем, если бы он шёл с моноклем в правом глазу, которое надевал на светские вечера и в парламенте, вы, возможно, отнеслись бы к нему серьёзнее или даже прониклись бы подобострастным уважением.