Гуннхильд

Как ей была отвратительна любовь к пасынку… Помнишь?

Сигрид распрямилась — как распрямляется стебель цветка после высыхания капель росы. Вдохнула, чтобы кровь отлила от скул. Но до неё никому не было дела, всё внимание удерживали Харальд и Трюггви. Хотя эти скользкие речи касались её.

— Безответная, страстная любовь, — с горестной усмешкой покачал головой Харальд. — Именно в ней была вся печаль песни, именно в ней заключалось волшебство. Песня без неё не родилась бы… И не пелась бы спустя века у нас на севере.

Смутившись собственного сверлящего взгляда на Трюггви, Харальд улыбнулся своей золотой чаше.

— Как и ты, сын кинга был славным воином. Бесспорным продолжателем дела своего отца… Как и ты.

Трюггви тоже отвёл взгляд. И тоже улыбнулся… В свете свечей и факелов очертания его лба, носа, бороды напомнили Торвальду лица кингов, отчеканенные на древних монетах.

Торвальд понял, что же увидел утром в лесу по пути на пир, и вздрогнул.

Когда-то в болотце на одной из лесных полян стоял старый ясень. Его давно выкорчевали, болото осушили, и на расчищенной поляне устроили крытую яму для дров…

* * *

В каждый-прекаждый уголок поляны простирается тень от громадного, узловатого ясеня.

За лето болото высохло, под корневищами почва просела, показались норы и гнёзда. По ранней осени дни ещё тёплые, но скоро придут бури, и ясень рухнет.

Между наружных корневищ сидит худой светловолосый паренёк лет тринадцати с виду. Сидит спиною к стволу, не жалея, что пачкает землёй новые красные штаны. Ясень его закрывает от злых глаз со стороны усадьбы.

И это очень хорошо. Так и надо.

— Трюггви!.. — разлетается зов.

В ответ только удивлённо шумит пролесок, вторящий недалёкому прибою. На поляну выходит очень худой, невысокий человек в куртке на медвежьем меху и в штанах из кожи моржа.

— Трюггви! — кричит он во второй раз.

«Крак!» — В шелест листьев вклинивается резкий треск.

Человек оборачивается и чёрными глазами, распахнутыми будто настежь, вглядывается в желтолистную берёзовую поросль, которая протянулась до самого моря.

Небритые щёки поднимаются в улыбке. Сверкает полоска зубов…

Как ни старается Трюггви бежать тише, под ноги то и дело выпрыгивает предательский хворост. А прозрачный березняк даже не думает скрывать прыгающие белые волосы и штаны предательского красного цвета.

Человек в медвежьей куртке неторопливо сворачивает на тропинку. Более длинную, но сухую и хоженую. Дальше берега Трюггви всё равно не сбежит…

— Можешь пороть, Горм. Мне надоело бегать.