Гуннхильд

Гуннхильд всегда мечтала поближе рассмотреть шитьё на узоре, провести пальцем по нему, чтобы птица пробудилась. Но в свете заполночного пламени вышивка уже не столь желанна, как была днём. Птица подохла, и её не оживишь.

Гуннхильд проглатывает комок, вспухший из-за увиденных остатков вышивки. Она, как рыба на берегу, открывает и закрывает рот. Протягивает руки и собирается броситься к матери, прямо по сваленным мехам.

Сигрид смотрит сквозь дочь — будто та прозрачная.

Гуннхильд не замечает и не хочет этого замечать.

У лица Сигрид всегда каменное выражение, но тут оно стало подтаивать. На щёках выступили краски, а в глазах заплескалось счастье

Но не плакавшую Гуннхильд видели эти глаза.

Сигрид злобно скривилась в слишком напускном презрении. Видимо, подчинив себе свои желания… Из-за них ли, забытых, но сегодня разбуженных, она не обращает внимание на безобразно погибшее, дорогое, самое лучшее своё платье? Как это не похоже на Сигрид.

Через порог громыхнул шаг.

На столах в ответ тренькнула посуда.

Гуннхильд отмерла, поняв, кто пришёл. Завизжала мигом сорвавшимся голосом. Дёрнулась, но вонь немытого мужского тела даже из-под стираной одежды за доспехом настигла её. В спугнутые мысли помимо этой дикой вони влетели хриплое дыхание, отрыжка с пива и браги, лесные запахи и волна воздуха с улицы.

Чужие железные пальцы ухватили пряди на затылке Гуннхильд, которые начинали косу. Образовалось месиво из этих пальцев, гнезда волос и боли, к которой Гуннхильд лучше привыкнуть — страха, колотившего до судорог, было предостаточно.

Не надо думать о боли, чтобы не сойти с ума.

Она вырывалась. Один раз почти успешно, но споткнулась о какую-то шкуру или выступ и растянулась по полу. Харальд, тоже зацепившись, рухнул на живот, но Гуннхильд не выпустил.

Потом она будто оторвалась от пола и прямо в воздухе перевернулась. То Харальд, вставая, перехватил её за шею и верёвку, которой она подпоясывалась. Она осмелилась приоткрыть глаза, пока её рот исторгал безмолвный свистящий крик.

По шкурам над её головой, по сену, по блестящим мокрым доскам шагали ступни, на которые спадали штанины с бахромой из травы.

Кривые, вытянутые, бледно-красные от холода, с венами-червяками и обломанными ногтями… Птичий хвост, играя златошитыми складками, качнулся прочь с их дороги.

Вниз, в прежний верх Гуннхильд смотреть боялась.

Там было что-то страшное. Кому отрезано понимание человеческих слов. Рычащее и клокочущее. Которое, если тебя растерзает, то не ради забавы.